Олигарх и отчаянная разведенка

57

МАРК

— Я виноват перед ней, — говорю я хрипло и тихо, глядя на бледное лицо Марины.

У изножья койки стоят Аня и её муж, Сергей. Анна смотрит на дочь, и в её серых, уставших глазах лишь только боль и страх.

Сергей приобнимает её за плечо крупной и тяжелой рукой. Лицо напряженное, обеспокоенное.

— Когда она пришла ко мне в офис и сказала, что она моя дочь… — я на секунду замолкаю. Слова давались мне тяжело. — Я испугался.

В комнате становится тихо. Я чувствую на себе взгляд Ани. Пристальный, удивленный.

Она не может поверить, что я, Марк Градов, могу вот так, просто, признать свою слабость и трусость.

Она хмурится. Сергей чуть сильнее приобнимает её за плечи, успокаивающе проводит ладонью по её спине.

От этого простого, заботливого жеста я слабо, криво улыбаюсь. Они лббят друг друга. Это главное.

— Я сначала предложил ей денег, — продолжаю я. — А она рассмеялась. И сказала… что я придурок.

Я пожимаю плечами. Движение выходит резким, нервным.

— Сказала, что пришла просто посмотреть на меня. И спросить… знал ли я о её существовании.

Я отвожу взгляд. Не могу больше смотреть на эту трубку в ее рту, на это восковое лицо.

Изнутри меня изъедает сожаление и дикое, иррациональное желание вернуть тот злополучный день, ту встречу в кабинете назад. Я бы поступил иначе.

— И тогда я просто прогнал её, — выдыхаю я. Воздух выходит со свистом. — Прогнал очень некрасиво. С угрозами. Сказал, чтобы больше не смела показываться.

Наступает пауза. Долгая, тягучая. Писк аппаратов у кровати Марины кажется насмешкой.

— Это… после тебя она попала в аварию? — тихо, почти шёпотом, уточняет Аня. Её голос дрожит.

Я медленно, с невероятным усилием, киваю. Поднимаю на неё взгляд. Вижу, как по её щеке скатывается блестящая слеза. Она её не стирает.

— Буквально через час, — отвечаю я. Голос срывается, становится почти беззвучным.

Больше я не смогу сказать ни слова.

— Доча, ну хватит, а? — говорит хрипло Сергей.

Он делает шаг к кровати, его мощная ладонь ложится на поручень у изножья. Он чуть наклоняется к Марине, и его лицо, обычно такое сдержанное, искажается сердитой озабоченностью, беспокойством и отцовской нежностью.

— Очнись. Просыпайся, доча. Ну хватит, — продолжает он. — Ты, конечно, всегда любила поспать, но пора бы и честь знать.

Он замолкает, сглатывает. Его кадык резко дергается.

— Я вот… сильно соскучился по твоим внезапным звонкам, — Он хмурится сильнее.— По твоим возмущениям что тебя опять на шиномонтажке обманули.

Он напряженно улыбается и даже смеётся, но в этом смехе много отцовской боли. Слишком много. Я ее даже почти физически чувствую.

— Ты знаешь, у нас столько новостей для тебя. Вот уж правда, ты всё проспала.

Он отворачивается, проводит ладонью по лицу, быстрым, резким движением.

И вот этого я уже не могу вынести.

Я сглатываю болезненный, горячий ком, стоящий в горле. Разворачиваюсь и бесшумновыхожу из комнаты.

За дверью я прислоняюсь лбом к прохладной стене. Закрываю глаза. Делаю глубокий, дрожащий вдох. Потом — выдох. Воздух не лезет в лёгкие.

Мне нужно на улицу. На воздух.

Я почти бегом иду по коридору, распахиваю тяжёлую дверь и вываливаюсь на крыльцо.

Утренний воздух обжигающе свежестью.

Наташа стоит здесь. Она ждала. Облокотившись о перила, смотрит куда-то в сад, на мокрые от росы розы.

Волосы собраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбиваются и дрожат на лёгком ветерке.

Она оборачивается.Ничего не спрашивает. Её серые глаза просто смотрят на меня. Они видят всё. Видят боль, вину, растерянность, и в них нет осуждения. Нет вопросов.

Она просто делает шаг ко мне и обнимает.

Она прижимается всем телом, и её щека ложится мне на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.

Я замираю, а после прижимаю её крепче.

Боль и вина отступает. Растворяется в этом тепле, в этой тихой, безмолвной поддержке.

Я стою так, может быть, минуту. Может, пять. Дышу запахом Наташи. Слушаю, как в саду щебечут птицы.

— Я должен был встретить тебя раньше, — вырывается у меня признание. Шепчу в её волосы. — Гораздо раньше.

Наташа медленно отстраняется. Поднимает ко мне лицо, и на её щеках играет румянец.

Она прикладывает тёплые, мягкие ладони к моим щекам.

— Я не думаю, — говорит она тихо, серьёзно всматриваясь в глаза, — что если бы мы встретились раньше, то смогли бы друг друга разглядеть.

Я вновь притягиваю её к себе. Целую в висок, чувствуя под губами её мягкую кожу и тонкую пульсацию венки. Ещё минуту стою, просто стою, прижимая её к себе, а потом я беру её за руку. Её пальцы сплетаются с моими, тёплые и уверенные.

— Пойдём, — говорю я, и голос звучит уже твёрже.

Мы сходим с крыльца и идём по дорожке в сторону особняка. Гравий хрустит под ногами. Влажный воздух бодрит.

— Я попросила Галину Артуровну накрыть завтрак, — говорит Наташа, глядя перед собой. — В том числе… и на наших гостей.

Я недоумённо кошусь на неё. Из меня, по старой, глупой привычке, вырывается вспышка раздражения.

— Может быть, ты их ещё и на свадьбу нашу пригласишь? — цежу я сквозь зубы.

Но Наташа не пугается. Не обижается, ведь она знает, что это не гнев, а испуг.

Она приостанавливается, и на её губах расцветает та самая хитрая и озорная улыбка.

— А что? — говорит она, и в голосе звенит вызов и нежность одновременно. — Это хорошая идея. Обязательно пригласим их на нашу свадьбу.