Олигарх и отчаянная разведенка

36

Я провожаю Анну в северную беседку — ту самую, что спрятана за густой стеной стриженых можжевельников. Дорожка усыпана мелким гравием, который похрустывает под нашими ногами. Здесь пахнет хвоей, влажной землей и осенней прохладой.

В кронах высоких елей тихо и мелодично пересвистываются птицы — будто обсуждают нашу невеселую процессию.

Анна идет рядом, сгорбившись, руки глубоко засунуты в карманы простого фланелевого платья. Её коса, такая аккуратная ещё час назад, теперь слегка растрепалась, и седые пряди выбиваются у висков.

Беседка оказывается небольшой, деревянной, выкрашенной в цвет слоновой кости.

Внутри — две скамьи, прямоугольный стол. Я сажусь на холодное дерево, кутаясь в свой кардиган поглубже. Анна опускается напротив, не снимая пальто. Её лицо в рассеянном свете, пробивающемся сквозь хвою, кажется ещё более усталым и испуганным.

Она молчит, смотрит куда-то мимо меня, на зеленый пятна папоротника у основания беседки. Потом резко вздыхает, проводит ладонями по лицу, будто стирая невидимую паутину.

— А какой у меня был выбор? — горько спрашивает она, наконец поднимая на меня глаза. В них — смесь стыда, усталости и той самой материнской ярости, которую не смогли задавить даже охранники. — Да, я тогда приняла предложение Розы и Валентина.

Она вновь кивает, отчаянно вглядываясь в моё лицо, будто ищет там понимания или хотя бы намёка на оправдание.

— Мне были нужны деньги. У меня тогда мама сильно болела… — Анна смахивает со щеки предательскую слезу тыльной стороной ладони, оставляя на коже мокрый блестящий след. — Операция за границей… Марк узнал бы — что тогда? — она усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. Одна горечь. — Он бы, вероятно, просто забрал бы у меня дочь. И все. Я была подстилкой на несколько минут.

Я молча хмурюсь, следя взглядом за пушистой белкой, которая деловито скачет по ветке сосны напротив. Надо бы деткам сказать, что тут оказывается белки живут.

Понимаю, что слова Анны — правда. Ту правду, которую не хочется признавать, но придётся.

— Зато я маме операцию оплатила, — тихо продолжает Анна, и её голос дрожит. — Смогла закончить университет. Да и Розу… Розу я тоже понимаю.

Она произносит это так, будто оправдывается перед самой собой. Поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает что-то вроде старой, затаённой обиды.

— Она не хотела, чтобы жизнь Марка усложнилась, а она бы усложнилась с появлением Марины в его жизни.

— Но он всё равно должен был знать, — возражаю я тихо, но твёрдо. — Или вообще не стоило поднимать эту тему спустя столько лет. Зачем? Тридцать лет ты молчала, скрывала, а потом взяла и всё дочери рассказала.

Анна поджимает губы, отворачивается. Её плечи напрягаются. Молчание тянется несколько секунд, нарушаемое только щебетом птиц и шелестом ветра.

Затем она делает глубокий, шумный вдох, задерживает дыхание и резко выдыхает, разворачиваясь ко мне.

— Упрямство Марине передалось от её биологического отца, вот и всё, — срывается у неё, и в голосе звучит раздражение, перемешанное с горькой нежностью. — Она с чего-то вдруг решила сделать тест ДНК. В тайне от нас! А затем… заявилась ко мне с этими бумажками… С неудобными вопросами… со словами, что теперь понятно, почему она на папу не похожа… А разве на Марка похожа?

Анна делает паузу, её пальцы судорожно сжимают край скамьи.

— Она застала меня врасплох, Наташ. Вот и всё. Я испугалась. И… знаешь, я за эти годы устала лгать дочери. Устала до чёртиков. И я всё выложила.

Она дёргано пожимает плечами.

— Да, зря. Да, надо было молчать, сказать, что тест соврал, и стоять на своём. Ну, а я… — она неожиданно повышает голос, и в нём появляются истерические, отчаянные нотки, — я ж не думала, что она заявится к нему с серьёзным разговором! А после этого разговора… и вовсе…

Пауза. Анна всхлипывает, вновь отворачивается и накрывает лицо руками. Её плечи дёргаются.

— Я же не думала, что всё закончится вот так… что будет авария… — она выдыхает, и этот выдох похож на стон. — Сейчас Марк мне мстит.

Она оглядывается, её глаза опухли, на бледной коже проступили красные пятна.

— Мстит и мстить будет. Не только за то, что я скрыла… но и за то, что теперь у него опять проблемы с его чокнутой Пелагеей.

— И опять появилась его мать на горизонте… — говорю я.

Она резко замолкает, уставившись на меня.

— …которая сказала вам, что вы должны с ним поговорить и предложить забрать внуков и дочь? — спрашиваю я, уже зная ответ.

— Она сказала, что и вы… поможете… Что вы поговорите с ним, что вы, как женщина, должны понять и меня, и Пелагею, и Розу.

— Сейчас вы должны действительно уехать, — тихо говорю я, качая головой. — Сейчас никто вам не позволит увезти внуков, увести Марину. Но… я, пожалуй, с Марком поговорю, но не ради Розы, не ради Пелагеи и даже не ради вас, Анна, а ради ваших внуков.

Анна резко поддаётся в мою сторону, хватает меня за ладони. Её пальцы холодные, влажные, сжимают мои руки крепко, почти до боли. Она заискивающе заглядывает в глаза.

— Спасибо вам… спасибо…

— Но я буду добиваться не того, чтобы вы забрали внуков и Марину, — тихо продолжаю я.

Анна напрягается. Хмурится. Благодарность в её глазах меняется на насторожённость, и хватка на моих ладонях слабеет.

— Я лишь подниму вопрос о том, что ваши внуки должны с вами видеться. Что вы с Марком должны обговорить вопрос встреч с детьми. Но я… — делаю паузу, выбирая слова, — считаю, что сейчас внуки должны быть здесь. Вместе с Мариной. Рядом с Марком.

Анна разочарованно отпускает мои ладони. Отступает, медленно моргая. На её лице — смесь обиды и безнадёжности.

— Ну… почему? Почему вы приняли его сторону?

Я хмыкаю и пожимаю плечами, глядя на узор из жёлтых листьев, прилипших к каменному столику.

— Прозвучит сейчас очень претенциозно и пафосно… но так велит моё сердце. Марк… даже за эти несколько дней уже изменился. Сейчас его дочь и его внукидействительно должны быть с ним. Он должен очень многое нагнать. Очень многое.

— Вы не понимаете, Наташа, — она торопливо вытирает слёзы со щёк, шмыгает носом. — Розе… Розе этого не понравится.

— Да мне наплевать на Розу, — хмурюсь я, и в голосе проскальзывает раздражение. — Наплевать на эту старую грымзу. И мне её деньги сейчас не нужны,но вас я осуждать не буду.

Я встаю. Пора возвращаться.

— Я договорюсь о том, чтобы у вас были встречи с внуками. И я договорюсь, чтобы Марк позволил вам видеться с дочерью, — говорю я уже у входа в беседку.

Анна хмурится, её лицо искажается скептической гримасой.

— Так нечестно…

Я оборачиваюсь на пороге. Слабый осенний луч пробивается сквозь хвою и падает на её заплаканное лицо.

— Дети лечат его душу, Анна.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду по гравийной дорожке обратно к дому. За спиной слышу новый, глухой всхлип Анны, но не оборачиваюсь. Сердце ноет, но я уверена в своей правоте.

Из-за поворота уже виднеется огромный дом — холодный, величественный, но теперь в нём есть трое маленьких, шумных жильцов, которые потихоньку превращают его в нечто похожее на жилище. А на крыльце, как я и предполагала, уже стоит караул.

Дениска — впереди, руки скрещены на груди, поза копирует дедулину. По бокам — девочки. Ира серьёзная, Маша надутая. Все трое смотрят на меня в упор.

— Ну что, — спрашиваю я, подходя ближе, — как дедуля?

— Опять сидит читает, — коротко докладывает Дениска.

— У нас есть план, — заявляет Ира, прищуриваясь.

— Мы порвем все его книги, — Маша топает ножкой. — ты нам поможешь?

— Какое варварство, Маша, — с легким осуждением вздыхаю я. — Знаешь, что? Мы лучше выберем сейчас для мамы книжку, которую почитаем ей на ночь.

— А дедуля? — Ира вскидывает бровь.

— А дедуля пусть сам себе читает, — фыркает Дениска и делает шаг к входной. — Пусть подумает о своем поведении.