Олигарх и отчаянная разведенка

44

Тихо приоткрываю дверь в комнату Дениски и замираю на пороге. Смотрю, не верю своим глазам и не могу сдержать улыбки.

В мягком свете ночника на широкой кровати спит целая куча-мала: Марк Валентинович лежит на спине, слева, прижавшись щекой к его плечу и уткнув нос в его бицепс, сопит Ира. Ее светлые волосы растрепались по подушке. Справа, крепко прильнув к дедуле, спит Дениска. Он даже во сне хмурится, его темные ресницы подрагивают.

А на самом Марке, прямо на его широкой груди и животе, распласталась, как обезьянка, Машунька. Ее ротик приоткрыт, и из него стекает слюна прям на рубашку дедули.

Но самое потрясающее — лицо Марка. Все морщины разгладились. Губы, обычно сжатые в жесткую линию, сейчас расслаблены и даже слегка приподняты в уголках: настоящее выражение глубочайшего, безмятежного покоя.

Сердце во мне тает.

Весь ледяной панцирь высокомерия, весь цинизм и грубость Марка — все это это испарилось.

Остался просто человек. Сильный, уставший, изголодавшийся по простой человеческой нежности мужчина, который нашел свое тихое спасение в объятиях трех «чертят».

Я не могу удержаться. Бесшумно вынимаю из кармана халата свой старый смартфон. Выключаю звук, потом вспышку. Дрожащими от умиления пальцами навожу объектив.

Щелчок. Еще щелчок. Зуммирую, ловя в кадр Машину щеку, прилипшую к дедулиной рубашке, и его беззащитную улыбку спящего. Это надо сохранить. Для него. Для них. Для меня.

Это тот самый момент исцеления, который видишь раз в жизни.

Тихо, на цыпочках, отступаю назад. Прикрываю дверь, оставив щелочку. Прижимаю телефон к сердцу. В груди — сладкая, щемящая радость.

Телефон резко вибрирует в ладонях. Я вздрагиваю, чуть не роняю его. На экране — фото Лены, мей дочки, с кривляющейся рожицей.

Нехорошее предчувствие заставляет меня хмуриться. Уже почти одиннадцать.

Делаю несколько шагов вглубь коридора, подальше от детской, и принимаю вызов, прижимая трубку к уху.

— Да, Лен? Что случилось? — шепчу я хрипло и испуганно.

— Мам, тут такое дело… — голос дочки срывается. Слышу в нем смесь растерянности, возмущения и паники. — К нам тут… один перец хохлатый заглянул.

На заднем плане слышен решительный голос моей мамы:

— Ну, мы этого перца хохлатого и к рукам прибрали!

— Бабуля, подожди! — Лена пытается перекричать бабушку.

— Что за «перец хохлатый»? — напряженно спрашиваю я, чувствуя, как холодный пот выступает у меня на спине.

Лена тяжело вздыхает, и ее голос становится совсем тихим, конспиративным: — Сказал, что он сын твоего босса. Илья.

У меня в голове что-то щелкает. — Подожди. Сын Марка Валентиновича? Илья?

— Угу, — дочка словно кивает в трубку. — Заявился к нам весь такой, с понтами деловой. И давай нам с бабулей заливать, чтобы ты не рушила семью и чтобы мы на тебя повлияли. Цитирую: «Она же уже в том возрасте, когда быть любовницей женатого мужчины не то что некрасиво, а отвратительно».

Что же. Теперь мамочку явился защищать младший из сыновей. Видимо, мне сегодня не поспать.

— Ну, мы его и в чулане закрыли! — с торжеством провозглашает в трубку мама.

Ее голос звучит так громко, что я инстинктивно отодвигаю телефон от уха.

— Так, подождите, — пытаюсь говорить строго, но голос предательски дрожит. — Вы заперли в чулане сына Марка Валентиновича?

— Да, заперла! — живо подтверждает мама. — Он тут начал выпендриваться, важничать, а я его — раз! — и в чулан, и на замок! Пусть о своем поведении подумает. А еще… — ее голос понижается до заговорщицкого шепота, — если этого перца хохлатого еще в чувство привести, перевоспитать, то… — хитрая пауза, — можно и женить его на нашей Ленке. Парень-то видный, из хорошей семьи!

— Бабуля, хватит! — возмущенно ухает Лена на другом конце. — Какой женить?! Выгнать его надо!

— Ты с таким-то отношением к жизни засидишься в девках! — парирует мама. — Раз пришел женишок, то надо брать!

— В общем, мама, — Лена сокрушенно вздыхает, и в ее голосе вздрагивает обида, — я не знаю, че делать. Он там сидит в чулане, бабушка отказывается выпускать, сам он орет, стучит и угрожает нам всеми мыслимыми карами. Надо бы тебе приехать. И сказать ему, что все, что он наговорил про тебя — чушь собачья.

— Господи… — выдыхаю я, закрывая глаза. В висках начинает стучать напряжение и злость. — Да выпустите вы этого Илью из чулана! Немедленно! Пусть идет с Богом! ничего я не буду ему доказывать!

— А вот не выпущу, пока он не успокоится и не попросит прощения за хамство! — рявкает в трубку моя мама.

— Мам, пожалуйста, приезжай скорее, — умоляюще шепчет Лена. — Мне завтра на пары, а они мне спать не дают!

Сбрасывает звонок. В трубке раздаются короткие гудки.

Я медленно опускаю руку со смартфоном, прижимаю его вновь к груди. В голове — каша из паники, стыда и раздражения.

Моя мама заперла младшего сына Марка в чулане. Замечательно.

Чувствую чей-то взгляд на спине. Медленно поворачиваюсь.

В полумраке коридора, всего в паре шагов, стоит Марк Валентинович. Волосы взъерошены, на рубашке влажный след от слюней Маши

Смотрит на меня и медленно моргает. Еще не проснулся.

— Вашего… второго сына Ильей зовут? — жалобно, почти шепотом выдавливаю я.

Марк медленно, очень медленно кивает. Его челюсть напрягается.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается какой-то жуткий, виноватый оскал. — Моя мама… — нервно сглатываю, — заперла его в чулане и отказывается выпускать. Мне… мне надо ехать. Спасать вашего сына от моей мамы.

Он продолжает смотреть на меня. Несколько секунд тишины, нарушаемой только моим прерывистым дыханием. Потом он тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу, сгоняя остатки сна.

— Тогда поехали, — говорит он мрачно, но твердо. — Разберемся.

— А дети? — тут же спрашиваю я, кивая головой в сторону двери.

— Детей можете оставить на меня, — из глубины коридора, из тени, звучит ровный, безэмоциональный голос Виктор.

На пороге своей комнаты, в идеальном темном халате, стоит Виктор. Кажется, он вообще не ложился. Его седые волосы безупречны.

— Пока вас не будет, я же с ними как-то справлялся, — добавляет он, и в его тоне проскальзывает легчайший, почти неуловимый укор.

И готовность помочь. Он не бросит детей.

Марк бросает на него короткий кивок — благодарность, приказ, доверие.

— Одевайся, — говорит он мне уже повелительно, разворачиваясь и направляясь к лестнице. — Жду в машине через пять минут.