Олигарх и отчаянная разведенка

26

Прислушиваюсь к хриплому, с присвистом дыханию. Воздух в комнате густой, пропитанный запахом алкоголя, дерева и мужского пота.

Я уже сама, наверное, вся пропахла перегаром, но почему-то во мне сейчас нет ни капли брезгливости. Даже странно.

Он пьяный. Он несчастный. И он бесконечно одинокий человек в этом огромном, холодном доме.

Марк Валентинович громко всхрапывает, что-то бормочет сквозь сон — обрывки слов, то ли ругательства — и затихает. Я выжидаю, затаив дыхание. Считаю в уме до трёхсот.

Потом тихонечко начинаю выдвигаться из-под его тяжёлойруки.

Медленно, сантиметр за сантиметром, освобождаю рукав кардигана, затем плечо. Он всхлипывает во сне и сжимает пальцы, но я уже почти свободна. Ещё один осторожный рывок — и я на краю кровати.

Сразу не ухожу. Сижу на краю кровати смотрю на Марка. Даже во сне он не может расслабиться.

На переносице — всё та же глубокая, вертикальная морщина напряжения. Брови сдвинуты. Губы поджаты. Он похож на ребёнка, который увидел во сне чудовище.

Он сонно фыркает, хмурится сильнее — и вновь проваливается в тяжёлое забытьё.

Тянусь рукой к настенному бра у изголовья. Кручу холодный, гладкий фарфоровый переключатель. Щёлк. Мягкий, медовый свет гаснет, и комната тонет в бархатной, почти осязаемой темноте. Лишь слабая полоска лунного света ложится от высокого окна на паркет.

Сижу ещё несколько минут в абсолютной тишине. Вслушиваюсь в его дыхание: вдох — свистящий, выдох — долгий, с хрипотцой. Ловлю ритм. Вдох. Выдох. И сама выдыхаю слова, которые висят в воздухе комом:

— Всё будет хорошо, Марк.

Знаю, он не слышит. Он где-то далеко, в царстве алкогольного беспамятства. Но я должна это сказать. Ему. Его израненной, спящей душе. Пообещать.

— Марина обязательно проснётся, — шепчу ещё тише, будто делюсь самой большой тайной.

Потом делаю паузу. Горло вдруг сжимается. Следующие слова даются с трудом, против какой-то внутренней, тёплой и ревнивой воли.

— Ваша жена… — выдыхаю и заставляю себя продолжать. — Пелагея поймёт, что была не права.

Новая пауза. Втягиваю воздух носом.

— Она вернётся домой.

Закрываю глаза и понимаю, что лгу. Себе. Ему. Спящему дому. Не хочу я, чтобы эта холодная, выточенная изо льда женщина возвращалась. И не верю, что она переступит порог с любовью. С раскаянием. С теплом для этих испуганных детей и для живой, но спящей дочери Марка.

Если она вернётся, то только с расчётом. С холодным, женским расчётом.

Открываю глаза и вглядываюсь в тёмный силуэт на кровати.

— В общем, Марк, — позволяю себе эту фамильярность, только здесь, в темноте, — всё будет хорошо. Я вам обещаю.

Марк Валентинович в ответ лишь пьяно крякает, бурчит что-то вроде «отойди, дура» в подушку и с недовольным шорохом переворачивается на другой бок, ко мне спиной. Одеяло сползает, обнажая его плечи.

Не знаю зачем… наверное, снова срабатывает тот самый материнский, а может, уже и не только материнский, инстинкт… я протягиваю руку. Провожу ладонью по его спине, по горячей живой коже. Один раз. Успокаиваю. Будто он не пятидесятилетний магнат, а мой большой, вредный, напуганный ребёнок.

Только потом встаю. Босые ноги тонут в густом ворсе ковра. Делаю три бесшумных шага к двери, обхватываю прохладную фарфоровую ручку. Оглядываюсь на последок. Он спит.

Медленно, чтобы не скрипнуло, открываю дверь, проскальзываю в щель и так же бесшумно закрываю её за собой. Щёлк. Всё.

Тёмный коридор поглощает меня. Под ногами — тот же мягкий, поглощающий звуки ковёр. Вдалеке, у лестницы, горит одинокое бра, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени на стены. Делаю несколько шагов…

— Постыдились бы, Наталья.

Голос возникает прямо из темноты, справа, из глубокой ниши между двумя дубовыми пилястрами.

Он низкий, шипящий, полный ледяного презрения. Прямо как у вампира из дешёвого фильма ужасов, который только что проснулся и соскучился по свежей крови.

Я замираю. Сердце на секунду падает в пятки, а потом взлетает обратно, в глотку, и начинает колотиться с бешеной силой — уже не от страха, а от нахлынувшего, раскалённого раздражения.

Резко поворачиваю голову в сторону голоса.

Из тени, как призрак, выплывает Виктор. Он одет в свой идеальный тёмно-синий халат с бархатным воротником. Седые волосы, даже ночью, уложены безупречно. Его лицо в полумраке кажется ещё более острым, восковым. Маленькие, злые глаза щурятся, оценивая меня с ног до головы. Он закладывает руки за спину и высокомерно вскидывает подбородок.

— Он же женатый мужчина, — медленно, отчеканивая каждое слово, произносит он. — Где ваша совесть, Наталья? Где ваш стыд?

В груди, конечно же, вспыхивает та самая, предательская искорка стыда. Жжёт. Но я тут же тушу её целым ведром возмущения.

Делаю шаг к Виктору. Теперь мы стоим лицом к лицу. Я тоже прищуриваюсь. Копирую его позу — тоже закладываю руки за спину. Кардиган всё ещё пахнет Марком.

— Вы не те вопросы задаёте, Виктор, — тихо, но чётко говорю я. — Вы бы лучше спросили: а где, собственно, его жена? Почему она не рядом с ним, когда ему так чертовски нужна?

— И это повод лезть в постель к женатому мужчине? — Виктор прищуривается ещё сильнее, его глаза превращаются в две узкие, блестящие щёлочки. Он делает ко мне шаг. От него пахнет перечной мятой и бальзамом после бритья. — Неужели у вас совсем нет добродетели, Наталья?

А вот тут меня пробивает на смех. Злой, ехидный пузырь подкатывает к горлу. Я улыбаюсь. Широко. Искренне. И даже клоню голову набок, делая вид, что задумалась.

— А мне вот интересно, — начинаю я, и голос звучит сладко, почти певуче. — Есть ли у нашего уважаемого управляющего… бубенчики? Если они есть, то, может быть, вам свою тираду адресовать Марку? Это он не брезгует тащить в койку нянь.

Лицо Виктора искажается. Сначала от недоумения, потом от осознания, а затем — от чистой, неподдельной ярости.

— Мои бубенчики — не ваша проблема, — шипит он так, что брызги слюны летят мне в лицо.

— Тогда и моя женская добродетель — тоже не ваша проблема, — строго парирую я, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Вы бессовестно лезете в личную жизнь своего босса. И, между прочим, подглядываете.

— Дядя Витя, — раздаётся сзади нас тоненький, сонный, но до невозможности заинтересованный голосок. — А если у вас нет бубенчиков, то мы вам их подарим. На Новый год.

Я вижу, как глаза Виктора округляются. Как вздрагивают крылья его острого носа. Как в зрачках вспыхивает немое бешенство. Он резко, с характерным щелчком шеи, разворачивается в сторону голоса Ирочки.

Ира стоит в нескольких шагах. Одна косичка растрепалась. За её спиной маячит сонная, но тоже ужасно любопытная физиономия Маши. А сбоку, прислонившись к косяку своей двери, стоит Дениска.

Виктор открывает рот. Собирается что-то сказать. Что-то ядовитое, колкое, взрослое. А, может, даже рявкнуть…

Я делаю стремительный выпад вперёд, хватаю его за запястье — костлявое, холодное — и с силой дёргаю на себя, заставляя развернуться ко мне. Мы снова нос к носу.

— Только посмей, — цежу я ему прямо в лицо, и мой голос звучит низко, хрипло, по-звериному. Я не узнаю его. — Только посмей мне сейчас обидеть Иру. Я твое лицо сожру, Витя. Понял?

Глаза Виктора становятся совершенно круглыми. В них нет больше ярости. Только внезапный испуг. Он замирает. Даже дыхание его не чувсвтую.

Проходит три секунды. Пять.

И тогда он, не отрывая от меня взгляда, тихо и очень-очень ласково шепчет в сторону детей:

— Ирочка, Машенька, Денис… вам давно пора спатки.

Он осторожно, будто его рука оказалась в пасте тигра, высвобождает своё запястье из моей хватки. Поправляет воротник халата. И, не оборачиваясь, быстрыми, семенящими шажками удаляется в сторону лестницы, растворяясь в тени.

Я оборачиваюсь к детям. Выдыхаю.

— Дядя Витя прав. Вы давно должны спать.

— Он побежал за бубенчиками? — серьёзно спрашивает Маша, а потом забывает о Викторе и хмурится. — А дедуля заснул?

— Заснул, — киваю я. — Поэтому давайте будем тихими, чтобы дедуля выспался.