Олигарх и отчаянная разведенка

49

ПЕЛАГЕЯ

Я бегаю по гостино свёкров. Я не могу остановиться. Я сейчас взорвусь от паники, от возмущения… от ненависти!

На диване под мягким светом торшера торшера с шелковым абажуром сидит Роза. Она медленно, меланхолично попивает чай из изящной фарфоровой чашки с позолотой.

Её глаза неотрывно следят за моими беготней по гостиной.

— Он меня выгнал, — я резко останавливаюсь перед низким журнальным столиком из тёмного ореха. Ладони прижимаю к горящим щекам. — Вы слышите? Из моего же дома!

Роза замирает с чашкой у рта. Её тонкие, бледные губы слегка поджимаются. Прищуривается.

— Тебе всё же стоило пойти с ним, когда он за тобой приехал, — говорит Роза.Её голос сухой, безжалостный, и в этих тихих интонациях я слышу холодное разочарование во мне. — А ты не поехала…

Роза прищуривается сильнее. Делает ещё один медленный глоток. Затем с ледяной аккуратностью ставит чашку на блюдце и возвращает чайную пару на столик.

Она выпрямляется, оправляет складки своего безупречного бежевого платья изтонкой шерсти. Смотрит на меня снизу вверх.

Я стою. Она сидит, но ощущение такое, будто она на троне, а я — просительница.

— А ты затеяла игру с юристами, — вздыхает она.

— Но ведь я была… — начинаю я и резко замолкаю.

Я была уверена, что после развода с Марком отхвачу львиную долю всего: недвижимости, счетов в офшорах, бизнеса.

Я претендовала минимум на половину его империи. Неужели я зря сопровождала его на светских раутах?

Но если я скажу это вслух, то Роза услышит в моих словах не справедливое возмездие обманутой жены, а… чистую, голую жадность.

Она поймет, что я и не хотела возвращаться к Марку по-настоящему. Что его «нагулянная» дочь была лишь удобным предлогом, билетом в новую, ещё более роскошную жизнь без надоевшего мужа.

Для его родителей, для сыновей я бы осталась белой и пушистой жертвой, благородно не вынесшей предательства, а я… я хотела уйти с деньгами. С очень большими деньгами.

Я хотела независимости от Марка, который постарел и который начал меня дико раздражать своим угрюмым ворчанием.

Я просчиталась.

Мои юристы оказались никчёмными пустышками и самоуверенными щенками в дорогих костюмах.

Они сыпали громкими словами, обещали золотые горы, а когда адвокаты Марка вышли на поле боя, их разнесли.

Мне объяснили, что на бизнес Марка я не могу претендовать. Никак. Все вложения — его. Моя роль «лица компании» и «идеальной хозяйки» в глазах закона ничего не стоит. Дом, в котором я прожила тридцать лет, куплен его родителями и оформлен на сына через дарственную в день официальной регистрации нашего брака.

Мне лишь «положена» денежная компенсация. Смешная, по моим меркам.

Её не хватит и на пять лет жизни в тех роскошных условиях, к которым я привыкла.

А ещё адвокаты Марка, с их ледяными улыбками, намекнули, что при желании можно оспорить даже мои украшения. Все эти бриллианты, изумруды, золото, элитные меха и картины… Закону плевать, что это были «подарки», ведь все было куплено со счетов Марка.

Если адвокаты Марка начнут препарировать мою роль домохозяйки, мою ценность в браке, то… я в жопе. В очень глубокой жопе.

И самое смешное, что я уже успела отдать неплохие суммы за услуги моих юристов. Мне даже эти деньги не вернуть.

— Пелагея, ты решила перестать быть женщиной для Марка, — Роза клонит голову набок. — Ты решила стать его противником. Открыть против него войну вместе с сыновьями. Он ответил тебе не как жене, а как противнику. Теперь ты знаешь, какой он с теми, кого не считает семьей.

— Но я ведь вернулась к нему! — мой голос звучит тонко, на грани истерики.

— После того как поняла, что твой план с разводом — провальный? — Роза горько хмыкает. — Нет, мой сын, конечно, не самый умный. — Она медленно качает головой, и в её глазах мелькает что-то вроде усталой горечи. — Но он же не настолько тупой. Он чувствует фальш.

Она тяжело вздыхает, отворачивается к окну, за которым уже сгущаются вечерние сумерки.

— И я тебе говорила, что игра в обиженную девочку не должна затягиваться. Я сказала тебе после того визита — вернись домой, но ты со мной не согласилась.

Я теряю последнего союзника. Роза видит не «несчастную Пелагею», а расчетливую авантюристку.

— И я слышала, — продолжает Роза, и её голос становится ещё тише, ещё опаснее, — что у твоего брата опять начинаются проблемы. — Она цыкает. Переводит на меня пристальный, осуждающий взгляд. — Он опять влез в какую-то сомнительную афёру. Вложил деньги в незаконный проект.

Мои ладони становятся влажными от пота.

— И я слышала, что те, кому он теперь должен… осмелели, потому что до них тоже долетели слухи о вашем с Марком разводе, — Роза криво усмехается. — Вряд ли теперь Марк будет покровительствовать твоему брату.

Да какое мне сейчас дело до брата?! Я сама оказалась в незавидном положении!

Я прекрасно осознаю, что Марк меня не примет! Не передумает! Он же меня предупреждал!

Я хмурюсь, отворачиваюсь, накрываю лицо руками. Ладони пахнут дорогим кремом снотками настоящей ванили.

Надо было тогда… Надо было уйти с ним, когда он приехал. Согласиться, принять Марину.

Сделать вид, а потом… потом я бы нашла способ избавиться от нее. Я бы смогла.

Мысли несутся вихрем, тёмные, липкие. Можно было уговорить медсестру… «несчастный случай»… отключение аппаратов… Или пожар в том гостевом домике. Или что-то с лекарствами… Вариантов — сотни.

Надо было быть хитрее. Я бы могла избавиться от ошибки прошлого и от этих троих уродцев, которые не должны были родиться. Никто из них не должен был существовать в нашем мире!

Они — ошибка, грязь, противные паразиты.

Для Марка должны существовать только я и наши сыновья. Всё остальное — это сор, который надо было вымести, сжечь, но появилась наглая мышь-нянька и всё перевернула.

Теперь мой муж нянчит чужих детей и чествует вину перед коматозницей.

— Пелагея.

Голос Розы прорезает мои мрачные мысли.

Я опускаю руки. Оглядываюсь. Она всё так же сидит с прямой спиной и надменным лицом.

— Если ты разлюбила моего сына… то будь хотя бы смелой это признать, — говорит она, и в её глазах я вижу не гнев, а… усталое разочарование. — Мне в тебе всегда нравилась эта смелость. Независимость. А сейчас… — она делает горькую паузу, — я вижу совсем не ту Пелагею, которую могла назвать дочерью.

Я сейчас не буду оправдываться перед этой старухой, перед которой я годами лебезила и которой во всем всегда угождала.

— Вы решили встать на сторону сына? Сына, который притащил в наш дом нагулянную дочь? Нагулянную дочь, о которой вы знали?!

Я разворачиваюсь к ней всем телом, делаю резкий, агрессивный шаг вперёд.

— Вместо того чтобы скрывать его дочь, вы должны были устроить этой шалаве аборт! Неважно, на каком сроке! Вот тогда вы могли бы говорить, что беспокоились о нашей семье! Обо мне!

Тишина после моих слов воцаряется звенящая и зловещая.

Роза медленно откидывается на спинку дивана. Аккуратно складывает руки на коленях. И… улыбается. Холодной, безжизненной улыбкой.

— Ну, дорогуша, — говорит она, — я-то, может быть, та ещё стерва, но таких мыслей об убийстве ребенка… у меня никогда не было.

Я замираю. Я только что совершила последнюю, непростительную ошибку. Я показала ей своё истинное, лицо.

Роза медленно поднимается на ноги. Оправляет подол платья. Её движения плавные, полные неоспоримого достоинства.

— Что ж, — говорит она сдержанно, — наверное, теперь мне стоит лично познакомиться с моей внучкой Мариной. — Она делает многозначительную, унизительную паузу. — И с моими правнуками.

— Вы не можете так поступить! — вырывается у меня, и в голосе — детская, беспомощная растерянность.

— А ты разве можешь мне запретить? — Роза вскидывает одну, идеально выщипанную седую бровь. Усмешка на её губах становится язвительной. — Да, мы с Марком тебя явно разбаловали. Он — как муж. Я — как свекровь. Возможно, если бы мы были с тобой… строже, то сейчас всё было бы иначе.

Она проходит мимо меня, не глядя, к двери и добавляет:

— Я тебе долго подыгрывала и ты обнаглела, Пелагея.