Олигарх и отчаянная разведенка

37

— Я не понимаю, почему вас так волнует Аня.

Марк смотрит на меня, вальяжно развалившись в кресле, однако за этой вальяжностью и высокомерием я всё же чувствую его напряжение. Широкие ладони лежат на дубовой столешнице, пальцы слегка постукивают по полированной древесине — неритмично, нервно.

— У меня сейчас по горло других проблем, — говорит он, и голос его звучит низко, устало, но с привычной железной нотой. — Мне дела нет до Ани, когда у меня тут вопрос с разводом надо решать.

Я пожимаю плечами и бесстрашно делаю шаг к его столу. Подошвы моих мягких балеток бесшумно ступают по ковру с витиеватым узором в бордовых и золотых тонах.

— Она бабушка, — сглатываю я. — И мать.

— А ещё она лгунья, — перебивает Марк и щурится. Его тёмные глаза, такие злые и недовольные, сужаются. — Хотя вы тоже… — он делает паузу, и губы его искривляются в странную, почти невольную полуулыбку. — Та ещё врушка.

Я хмурюсь, потому что совсем не ожидала услышать из уст Марка такое забавное и… милое слово. «Врушка».

Не «лживая дрянь», не «наглая обманщица», а именно «врушка». Словно он не грозный олигарх, а старший брат, который дразнит младшую сестрёнку.

Да и он сам, судя по мгновенному смущению, промелькнувшему в его глазах, тоже не ожидал, что сорвётся на такое странное ласковое слово. Щёки под седой щетиной слегка порозовели.

Он откашливается, потирает переносицу, стараясь вернуть себе суровость, но получается это не очень убедительно.

Я к этому разговору с ним готовилась целую неделю. Целую неделю мы с детьми его не трогали. Мы, конечно, обязательно завтракали за одним столом, но вели себя тихо. Не баловались, не сыпали вопросами, не пытались накормить его вареньем.

После совместных завтраков мы расходились по разным сторонам: он уезжал из дома, приезжал поздно вечером, почти к ночи, а утром нас снова ждал завтрак в тягостном, напряженном молчании.

Я дала Марку передышку. Решила, что емунужно время, чтобы в его голове всё устаканилось, чтобы обида, злость и разочарование улеглись в душе.

И, похоже, я была права, раз он назвал меня не старой лживой дурой, а всего лишь… врушкой.

— Я не врушка, — возражаю я, и голос мой звучит с вызовом. Марк вскидывает бровь. Я подхожу ближе к столу, подаюсь в его сторону, опираясь ладонями о прохладную дубовую столешницу. — Я — шутница. Я в прошлый раз просто пошутила над вами,а если мы говорим об Анне… — я выдерживаю паузу, чтобы выглядеть в глазах Марка серьезной и непоколебимой, — то ситуация была сложная.

— Она меркантильная шлюха, — вдруг рявкает Марк, резко встаёт из кресла. Оно откатывается с тихим скрипом. Он тоже подаётся в мою сторону, упирается руками в столешницу, и теперь мы стоим почти нос к носу, разделенные столешницей. Я не отшатываюсь.

— Да, перед вами Анна, возможно, провинилась. Как и провинились ваши родители, — медленно киваю я, не отводя взгляда. — Но детей вы за что сейчас наказываете? Они бабушку любят. И хотят проводить с ней время.

— Ноги её в моём доме не будет, — рычит Марк мне прямо в лицо. Его дыхание тёплое.

— Не обязательно, чтобы она была здесь. Я могу отвозить детей к Анне. Пусть хотя бы для начала они под моим присмотром общаются с бабулей и… дедушкой.

— Почему, Натали, вам так сложно следовать моим правилам? — разъярённо клокочет Марк, вглядываясь в мои глаза. — Почему вы не можете принять тот факт, что я больше не позволю Анне участвовать в жизни внуков?

— Однажды Марина очнётся, — тихо, но очень чётко проговариваю я, — и тогда она заберёт детей. Нравится вам или нет, но вы — всего лишь дедушка. Дедушка номер два.

— Марина не очнётся, — грозно отвечает Марк, но на последнем слоге его голос предательски вздрагивает, срывается в какой-то глубинный, запрятанный шёпот отчаяния. Он резко отворачивается, накрывает лицо широкой ладонью, проводит ею по щеке, по бороде, и выдыхает: — Оставьте меня.

Падает в кресло.

— Марина очнётся, — повторяю я, чувствуя, как в груди закипает упрямство. — И что она скажет, когда узнает, что вы держали её детей как пленников? Лишали их бабушки? Дедушки? Их жизни вам не принадлежат!

Марк неожиданно возмущённо всхрапывает — коротко, по-звериному — и вновь поворачивает ко мне лицо. Оно искажено не столько злостью, сколько болью.

— Это сейчас она лежит и ничего не может сделать, — продолжаю я, прищурившись. В горле пересыхает, но я не останавливаюсь. — А когда Марина очнётся, то она все родительские права вернет себе. Вот скажите мне на милость, Марк… вы вообще планируете налаживать отношения с дочерью? Или для вас это не главная цель?

— Прекратите мне мыть мозги, — клокочет он. Голос снова набирает силу, становится металлическим.

— Или для вас главная цель — наказать Аню? Наказать Пелагею? Наказать маму? Наказать… внуков за то, что вы потеряли столько лет? За то, что вас обманули?

— Я сейчас встану и сам вам помогу выйти из моего кабинета.

Я понимаю, что нащупала в его душе больную, зудящую мозоль. И давя на неё, я сильно рискую, но отступать поздно.

— Это как-то… мелочно, — говорю я, заставляя себя звучать спокойно. — Мстить за обман тридцатилетней давности. Мелочно, — повторяю я и прищуриваюсь сильнее. — Вы уже не мальчик. Вы — мужчина. Вы — отец. Вы, в конце концов, уже даже дедушка. И в ваших интересах сейчас поступить мудро. Если вы хотите в будущем всё же наладить отношения со своей взрослой дочерью.

Марк опять грозно встаёт. Медленно, не спуская с меня взгляда, откатывает от себя кресло, обходит стол. Его тень, огромная и мрачная, накрывает меня. Он останавливается в полуметре, и я вынуждена запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Я вас предупреждал, Натали, — тихо, почти ласково говорит он, но в его тоне я явно слышу угрозу. — Вы меня заколебали. Мне то жена выедала мозг, то теперь вы… я устал. Я сам знаю, как эту жизнь жить!

— А вот и не знаете! И вам сейчас подсказываю, как надо прожить этот сложный момент, чтобы потом ни о чем не жалеть! — повышаю я голос.

— Еще и кричать на меня вздумала?!