Олигарх и отчаянная разведенка

45

— А вот и сам папка заявился, — с лёгким презрением встречает моя мама на пороге Марка Валентиновича и меня.

Она окидывает его оценивающим взглядом с ног до головыЗатем поднимает глаза и прищуривается — остро и подозрительно.

— Тоже, поди, скандалить будешь? — спрашивает она, и её голос звучит сухо и недовольно.

Моя мама — женщина невысокого роста, сухонькая, хрупкая, но в ней столько энергии и воли, что и тридцатилетние женщины позавидуют.

Седые волосы собраны в низкий, тугой пучок. На плечи накинута её любимая розовая пушистая шаль — эту нелепую, но невероятно тёплую вещь ей подарила Лена в прошлом году.

В её живых, тёмных глазах сейчас читается смесь гнева, любопытства и… азарта.

— Мам, — вздыхаю я и почему-то краснею. — Прекращай.

Я аккуратно делаю шаг за порог, увожу её в сторону, пропуская вперёд Марка Валентиновича.

Он входит, и наша скромная прихожая мгновенно кажется слишком тесной, слишком маленькой.

— Где мой сын? — строго и без предисловий спрашивает он.

Его голос гулко поднимается к нашим невысоким потолкам.

— В чулане, — звонко, с вызовом отвечает моя дочка Лена.

Она выходит из гостиной, накидывая поверх плюшевой пижамы с котиками фиолетовый халат. Затягивает пояс, приваливается плечом к косяку и скрещивает руки на груди.

Её взгляд — точная копия бабушкиного.Тоже оценивающий, недовольный.

— И тоже, как и ваш сын, не знаете элементарных приличий, — говорит она, и в её голосе вибрирует накопленная за вечер ярость.

Марк Валентинович напряжённо вскидывает бровь. Он, кажется, не совсем понимает, о чём сейчас ведёт речь моя разгневанная дочь. Лена прищуривается сильнее и сердито вздыхает, ткнув пальцем в его дорогие туфли.

— Поздороваться тоже забыли. И разуться.

Я замираю. В воздухе пахнет борщом и сладкой выпечкой, в которой я угадываю аромат ванили и вишни.

Жду, что Марк сейчас разразится такой громкой бранью, что у соседей посыплется штукатурка. Готовлюсь кинуться между ними, заслонить Лену и маму своим телом и защитить их

Но Марк не ругается.

Он делает глубокий, очень медленный вдох. Его грудная клетка расширяется под белой рубашкой. Потом — такой же медленный, шумный выдох. И на этом выдохе он произносит, заставляя каждый звук звучать ровно и чётко:

— Добрый вечер.

Тишина. Моя непредсказуемая мама, меняет свой гнев на милость. Её лицо расплывается в широкой, почти девичьей улыбке. Она подбоченивается:

— И вам добрый вечер, — говорит она, и в её тоне теперь звучит игривое одобрение.

Марк Валентинович не реагирует на её метаморфозу. Его взгляд твёрд и невозмутим.

— Теперь я бы хотел знать, где у вас чулан, в котором вы заперли моего сына, — медленно, отчеканивая, проговаривает он.

И тут же, как по заказу, из глубины коридора, ведущего в спальни, раздаётся глухой, приглушённый стук и голос, полный мальчишеской паники и обиды:

— Пап? Пап, это ты? Они меня заперли! Реально заперли! Это какое-то безумие! Чокнутые!

Лена приподнимает подбородок ещё выше. В её глазах вспыхивает мстительная, торжествующая искра.

— Заперли, — подтверждает она холодно. — За плохое поведение. За хамство. За то, что стал оскорблять мою маму.

Марк Валентинович делает резкий шаг вперёд, но я уже поддаюсь в его сторону. Хватаю его за рукав пиджака. Он оглядывается, и я торопливо, почти беззвучно шепчу ему прямо в лицо:

— Разуйтесь, Марк Валентинович. Я вас очень прошу, а то мама вас тогда заставит все полы тут перемыть. Она это может.

— А зачем ты ему подсказываешь?! — возмущённо охает мама. — Вот бы и помыл полы. Полезно для спины.

Марк Валентинович смотрит на мои пальцы, впившиеся в его рукав. Потом переводит взгляд на моё лицо.

Что-то в его сердитых глазах меняется. Взгляд становится мягче.

Не говоря ни слова спешно скидывает туфли, поддевая пятки носками.

Я тут же на автомате хватаю его туфли и ставлю их аккуратненько на наш потертый половичок у порога. Рядом с его огромными ботинками мои аккуратные лодочки смотрятся… мило.

— Ну вот, — удовлетворённо говорит мама. — Теперь можно и поговорить.

И мы все, как странная процессия, движемся вглубь квартиры: впереди Марк Валентинович в носках, за ним я, а сзади — мама и Лена, как два грозных конвоира.

Останавливаемся у двери в чулан.

С виду — обычная межкомнатная, покрашенная в бежевый цвет, под цвет обоев.

Марк Валентинович властно хватается за ручку, несколько раз дёргает её на себя. Дверь не поддаётся. Только издаёт глухой, металлический звук.

— Пап! — рявкает из-за неё Илья. — Заперли на ключ! Это жесть!

Марк медленно разворачивается к моей маме. Его лицо — маска холодной ярости. Мама в ответ принимает позу, в которой читается и женское кокетство, и непоколебимая материнская строгость хозяйки дома.

— Где ключ? — спрашивает он, и каждый звук в этом вопросе острый, как лезвие.

Мама ведёт плечиком, демонстрируя своё полное превосходство, и громко, на всю квартиру, заявляет:

— Проглотила.

Марк молчит несколько секунд, переваривая эту информацию, а потом угрюмо цедит:

— Тогда я сейчас эту дверь выбью.

Моя мама не теряется. Она даже не моргнув глазом пожимает плечами.

— Ваш цыплёночек уже пытался. У него не вышло. — Она хмыкает. — Дверь-то не простая.

Марк Валентинович вновь поворачивается к двери. Водит по ней ладонью, стучит костяшками пальцев, ощупывает косяки. И я вижу по его лицу, как до него доходит: звук-то не деревянный.

Он металлический, глухой. Перед ним не просто полотно. Перед ним — броня.

Три года назад наших соседей обокрали. Мама тогда испугалась. Стала думать, как же защитить наши скромные пожитки от жадных, наглых воров. И придумала!

Нужно поставить в чулан железную дверь! Такую дверь, которую ворам будет тяжело вскрыть. И за этой дверью хранить всё самое дорогое.

Храним мы там сейчас хрусталь и чайные сервизы, которые маме дарили в молодости. Коробки с фотоальбомами и другие вещи, которые для воров совершенно не представляют никакой ценности, но зато мама стала спокойно спать.

— Зачем вам в кладовке такая дверь? — задаёт наконец логичный, полный растерянности вопрос Марк Валентинович.

Из-за двери ему тут же, разъярённо, отвечает его сын:

— Папа, здесь нет логики! Они сумасшедшие!

— О, мой дорогой, — хмыкает моя мама и бросает взгляд на настенные часы, — плюс десять минут к твоему заточению за «сумасшедших».

— Папа! Сделай что-нибудь! — возмущается Илья, и в его голосе прорываются капризные, детские нотки.

И тут «папа» не выдерживает. Он разъярённо гаркает на глухую дверь:

— Ты какого чёрта сюда припёрся?!

Наступает мгновенная тишина. Даже из-за двери на секунду перестают доноситься звуки.

— Девочки, — говорит мама, кутаясь в шаль и смотря сначала на молчаливую, довольную Лену, а потом на меня. — Предлагаю пойти выпить чаю, пока тут папа и сын… ведут разговор.

— Мама, какой чай?! — возмущённо шиплю я. — Выпусти ты уже Илью! Отпусти его, пусть этот ужас уже закончится!

— Нет, — качает головой мама, и её глаза становятся серьезными. — Не выпущу. Им нужно поговорить. — Она зыркает на Марка Валентиновича, который замер перед дверью, тяжело дыша, будто бык перед красной тряпкой. — Серьёзно поговорить.

Она берет меня и Лену под руки и решительно тянет в сторону кухни.

— Я вас по-хорошему прошу, — низко, опасно клокочет Марк Валентинович нам вслед. — Отдайте мне ключ.

Мама неожиданно резко оборачивается на него. Она зло требует:

— Поговори. С сыном.

Марк, опешив от такой агрессии со стороны этой маленькой, хрупкой, седой женщины, несколько раз моргает, и моя мама вновь, будто по щелчку, расплывается в доброй, почти благостной улыбке.

— У вас в общении с сыном очень многое упущено, раз он решил, что имеет право заявиться к нам на ночь глядя и устраивать здесь истерики.

— Не было никакой истерики! — глухо и обиженно отзывается Илья из-за двери.

— Ты мою маму шлюхой назвал! — громко и тоже совсем по-детски обиженно взвизгивает Лена, вырываясь из бабушкиной хватки.

— Я таких слов даже не говорил! — кричит в ответ Илья.

— Но ты их подразумевал! — парирует Лена.

Марк Валентинович вскидывает руку вверх. Рявкае так, что, кажется, содрогаются стены:

— ТИХО! Замолчали ВСЕ!

Воцаряется гробовая тишина. Он закрывает глаза на несколько секунд, проводит рукой по лицу. А потом выдаёт приказы, низким, уставшим, но не терпящим возражений голосом:

— Вы, — он кивает в нашу сторону, — идите и пейте ваш чай. А я, — он поворачивается к двери, — должен серьёзно переговорить с моим сыном.

Мама довольно пихает меня в бок и шепчет на ухо так, что все ее слышат%

— А мы с твоим Маркушей сразу нашли общий язык. — Она хихикает и хитро подмигивает.

— Он не мой, — тихо, безнадёжно бормочу я, чувствуя, как щёки горят вопреки всем законам логики и приличия.

— Да твой, твой, — приобнимает меня мама и ведёт на кухню. — Я это сразу увидела. Да и пора тебя уже замуж во второй раз отдавать.

— Бабуль, — вздыхает Лена, идя следом, с лёгким осуждением в голосе.

— И тебя тоже надо замуж, — строго заявляет мама, уже заходя на кухню, где пахнет мятным чаем и свежей выпечкой. — Сын у Маркуши дурной, но перевоспитать можно.

Я бросаю последний взгляд в коридор. Марк Валентинович стоит у железной двери, прислонившись к ней лбом. Его спина, обычно такая прямая и властная, сейчас выглядит виноватой и беспомощной.

— Не переживай, — мама чувствует мое напряжение и беспокойство за Марка, — они разберутся.