Олигарх и отчаянная разведенка

38

Затем происходит то, чего я совсем не ожидала.

Он одним ловким, стремительным движением — двумя сильными руками — подхватывает меня за талию. Я лишь успеваю вскрикнуть — коротко, глупо: «Ой!» — а мир переворачивается с ног на голову.

Вернее, меня переворачивают. Резко, уверенно, через могучее плечо.

— Марк Валентинович! — охаю я, барахтаясь в воздухе. Вижу внизу, под собой, пол, ковёр, пятки его туфель. — Что вы творите?!

— Я вам сказал, — невозмутимо, ничуть не запыхавшись, отвечает он. — Если вы сами не выйдете из моего кабинета, то я вам помогу.

И он шагает. Твёрдым, размеренным шагом несёт меня, как мешок картошки, к двери. Я вишу у него на плече и вдыхаю запах его рубашки — дорогой хлопок, смешанный с его теплом.

От нелепости ситуации и внезапной близости у меня в голове пустота, а по коже бегут мурашки — от стыда, от ярости, от растерянности.

Он выходит в коридор, который тонет в интимном полумраке вечернего освещения. Таким же ловким движением — будто сбрасывает груз, но на удивление аккуратно — спускает меня со своего плеча на ноги.

И когда он это делает, моя юбка — эта дурацкая, лёгкая шифоновая юбка — слишком высоко задирается. Почти до самых… трусиков. Я чувствую, как прохладный воздух коридора касается обнажённых бёдер.

Фыркаю я уже от возмущения, торопливо одёргиваю материал, чувствуя, как по щекам разливается адский жар.

Поднимаю на Марка Валентиновича взгляд, готовясь выдать ему очередную порцию женсокго гнева.

Он замер в полумраке, неподвижный, как изваяние. Тень ложится на его лицо, скрывая выражение, но я чувствую на себе его пристальный, тяжёлый взгляд. Он, похоже, всё же успел увидеть мои голые ноги. И это зрелище его… ошеломило.

Он молчит. Не двигается. Только грудь под белой рубашкой поднимается чуть чаще, чем обычно.

Ну и я тоже под его взглядом не могу шевелиться. Вся замерла, будто вкопанная. По плечам, спине и бёдрам — именно по тем местам, где я ещё чувствую следы, отпечатки его сильных пальцев, — прокатывается новая волна жара. Смутного, тревожного, живого жара.

Наконец Марк Валентинович издаёт какой-то грудной, низкий звук — не то кашель, не то сдавленное кряхтение. Резко разворачивается и делает шаг обратно, к открытой двери кабинета.

Теперь по наитию действую я. Повинуясь какому-то глупому, рискованному импульсу, который кричит во мне громче здравого смысла.

Я делаю шаг за ним. Хватаю его за запястье — его кожа горячая, под ней чётко чувствуется пульсация. Мягко, но настойчиво дёргаю на себя.

Он оборачивается. Не вырывается. Смотрит на меня в полутьме, и его лицо теперь освещено полоской света из кабинета. Я вижу его глаза. О, Боже.

Его зрачки расширены. Широко. Будто он… пьян. Но он трезв. Совершенно трезв.

И по лёгкому, едва заметному румянцу на скулах, по той самой пульсирующей венке на виске, что теперь бьётся чаще, по напряжённым мышцам его шеи, вырисовывающимся под расстёгнутым воротником рубашки я понимаю. Понимаю всё.

Марк возбуждён. Не злостью. Не яростью. Возбуждён как мужчина.

И похоже, что Марк тоже сам сейчас обескуражен своей реакцией на моё присутствие, на мои голые ноги.

В общем, мы смотрим друг на друга сейчас как два ошалевших подростка, которых неожиданно столкнули в тёмный угол на школьной дискотеке. Только вот нам уже очень и очень давно не по пятнадцать. Нам сорок пять и пятьдесят. И этот внезапный, непрошенный заряд напряжения между нами кажется одновременно смешным, нелепым и… невероятно острым.

Мы удивлены. Растеряны. Обезоружены этой искрой, что проскочила между нами вопреки здравому смыслу.

Я не в его вкусе. Я слишком простая неудачница.

Он не в моем вкусе. Он грубый эгоистичный мужлан

Я мягко разжимаю пальцы на его запястье. Прячу руку за спину, будто она обожглась. В горле пересохло.

— Извините, Марк Валентинович, — шепчу я и отступаю на шаг, нащупывая каблуком край ковра.

Он в ответ лишь прищуривается. Стоит и смотрит на меня. Молча. Секунду. Две.

Наконец, он делает шаг назад, крепко сжимает ручку двери кабинета. Его костяшки белеют. И он хрипло, сдавленно говорит:

— Натали… Скажите мне. Если бы вы оказались на месте Анны… то как бы вы поступили?

— Если бы… я была в вас влюблена? А вы… — я делаю вынужденную паузу, чтобы сделать вдох-выдох. Голос становится ещё тише, — воспользовался мной? и послу у нас родилась дочь?

Я смотрю прямо в его тёмные, почти чёрные сейчас глаза. Он не шутит. Он действительно спрашивает о том, что я озвучила. Ждёт ответа.

— Я бы тоже ничего не сказала, — тихо, но честно отвечаю я. Сердце ноет от этой исповеди. — Тоже скрыла бы и исчезла бы из вашей жизни.

— И взяла бы деньги у моей матери? — глухо уточняет Марк Валентинович.

Я не отвожу взгляда.

— Если бы они понадобились для лечения моей мамы… да. Взяла бы. Это же мама. Тут уже не до гордости.

Марк глухо хмыкает — звук, полный горечи и затоенного сожаления о прошлом. Отводит взгляд, смотрит на стену.

— Да и я сам тоже был хорош, — произносит он так тихо, что я почти читаю по губам. — Я же знал… как появляются дети. — Он опять усмехается, — и предпочёл сделать вид, что той ночи… не было.

— А вы… — мой голос звучит глухо, с неожиданными нотами женского, чужого отчаяния. — Хоть что-то испытывали к Анне? Она вам нравилась? Или…

— Нет, — резко качает головой Марк. — Ничего не испытывал. Ничего не чувствовал. — Его голос становится ещё тише, глубже, срывается в хриплый выдох. — Я её просто использовал. Вот и всё.

— Это очень грустно, — шепчу я и сглатываю подступивший к горлу ком обиды за Аню.

— Как есть, — бросает Марк Валентинович, отворачивается и уже хочет зайти в кабинет, затеряться в своём привычном одиночестве за дубовым столом.

Но вновь медлит. Оборачивается на меня через плечо. Его профиль в свете из кабинета кажется резким, усталым и… бесконечно одиноким.

— Завтра, — говорит он, и голос его снова обретает привычные строгие, начальственные нотки, но в них теперь слышится уступка. — Вы можете отвезти их к Анне. На три часа. Всё общение — под вашим контролем. После — отчитаетесь. Лично.

Затем он поворачивает голову и внимательно, почти отечески строго смотрит вглубь коридора, в непроглядную тень у лестницы.

— Девочки, — говорит он громко, мрачно, — прекратите прятаться и подглядывать за взрослыми.

После этого он заходит в кабинет. Дверь с тихим, но чётким щелчком закрывается за ним.

Я стою одна в полумраке, прислушиваясь к бешеному стуку в висках. И из темноты, из ниши у лестницы, доносится шёпот. Расстроенный, тоненький.

— Я же говорила, что он не поцелует няню, — это вздыхает Ира.

— Но он очень-очень этого хотел! — горячо шепчет в ответ Маша.

— Тогда его должна была поцеловать сама няня! — уже сердито парирует Ира.

Она выходит из тени, поправляя рубашку своей розовой пижамы с единорогами.

Она останавливается передо мной, заглядывает мне в лицо своими огромными, изучающими глазами.

— Взяла бы и поцеловала. Вот бы он удивился.