Олигарх и отчаянная разведенка

40

Я поправляю одеяло на груди Марины. Оно пахнет той больничной чистотой, в которой угадывается острые нотки хлора. Мои пальцы осторожно выравнивают складки.

— У мамы твоей всё хорошо, — шепчу я в её бледное, восковое лицо.

Шепчу, потому что в этой комнате, наполненной тихим писком и гудением аппаратов, обычный тон кажется очень неуместным.

— И у твоего отца тоже. Внуки сегодня с ними побыли. Твои родители немного успокоились.

Я касаюсь её щеки ладонью. Кожа прохладная, гладкая, как мрамор. Но под ней — жизнь. Я в это верю. Должна верить.

— На следующей неделе я ещё раз отвезу детей к твоей маме, поэтому не переживай, — продолжаю я, и мои пальцы сами собой начинают поглаживать её руку, лежащую поверх одеяла. На запястье — белый пластырь, фиксирующий катетер.

Я улыбаюсь. Искренне. Потому что сегодня был хороший день.

— Сейчас пойду отчитываться перед твоим… вторым папкой. — Мой голос звучит чуть игривее. — Думаю, что у меня получится уговорить его почаще отвозить твоих деток к бабушке.

Я делаю паузу, прислушиваясь к монотонному писку монитора. Ровный.

— Он, конечно, много ворчит, но… — я хитренько прищуриваюсь, будто Марина может это видеть, — кажется, я смогла найти к нему подход.

Распрямляюсь. Спина ноет. Вновь смотрю в неподвижное лицо. Кутаюсь в кардиган.

— Детей я уложила, — говорю уже просто так, чтобы заполнить тишину. — И… завтра к тебе в гости кое-кто заглянет.

Выдерживаю паузу. Нагнетаю интригу для неё.

— Заглянет мой сын. Это Маша постаралась, — короткий смешок. — Она уговорила его прийти в гости. — Я задумчиво хмурюсь. Воздух в палате прохладный, стерильный, но от моих слов становится чуть теплее. — Костя… так быстро нашёл общий язык с твоими детьми.

Замолкаю на пару секунд.

— Я, если честно, не знала, что он так любит детей, — признаюсь тихо, и в груди щемит что-то тёплое.

— Никаких гостей.

Голос сзади — низкий, мрачный. Я на секунду замираю. Сердце делает один громкий, сильный удар.

Затем медленно, очень медленно, оглядываюсь.

В дверном проёме стоит Марк Валентинович. Он в тёмном пиджаке, без галстука, воротник рубашки расстёгнут. Лицо — привычная маска недовольства.

Он делает ко мне шаг. И комната, и без того небольшая, моментально становится слишком тесной. И будто весь воздух выкачали.

Его древесный парфюм перебивает запах антисептика.

— Я повторюсь: никаких гостей. Никаких посторонних людей в моём доме.

— Но Костя не посторонний, — выдавливаю я, заставляя голос звучать ровно. — Костя — мой сын. Он хочет посмотреть, где и с кем я работаю. Разве это плохо, когда сын переживает о матери?

Марк Валентинович скрещивает руки на груди. Мускулы под тканью пиджака напрягаются. Его взгляд — тяжёлый, испепеляющий.

— Я предупрежу охрану, чтобы вашего сына не пускали, — категорично заявляет он.

За его возмущением я не слышу, как учащается писк у аппаратуры, стоящей рядом с кроватью. И, кажется, Марк Валентинович тоже не замечает. Он хмурится, и на его щеках начинают ходить желваки.

— Никаких гостей, Натали. Я вам чётко озвучивал свои правила.

— А что плохого, если зайдёт мой сын в гости? — не сдаюсь я, чувствуя, как внутри закипает знакомая смесь упрямства и азарта. — Он не какой-нибудь преступник и не вор. Ничего не вынесет из вашего дома, ничего не сломает. Он очень воспитанный, хороший мальчик. И он подружился с детьми.

— Нет, — громко и зло повторяет Марк Валентинович.

Я уже открываю рот, чтобы назвать его тираном. Как вдруг дверь распахивается, и в комнату почти вбегает медсестра. Её лицо сосредоточено, брови сведены.

Я пугаюсь. Марк рядом со мной напрягается.

Медсестра торопливо шагает к койке, на которой лежит Марина. Её взгляд скользит с одного экрана на другой.

Я слышу — нет, не слышу, а чувствую — как писк монитора замедляется, сбивается с ритма, а затем вновь становится ровным и монотонным.

— Что случилось? — обеспокоенно спрашиваю я, и мой голос звучит чуть выше обычного.

— Отвечай, — командует Марк Валентинович, и в его тоне нет уже прежней злости.

Только резкое, колючее беспокойство.

Медсестра оглядывается на нас. Прищуривает свои умные, внимательные глаза.

— А о чём вы тут беседовали? — спрашивает она вместо ответа.

— Какая разница? — хмурится Марк.

— Мы говорили о том, что завтра в гости хочет заехать мой сын,, — торопливо объясняю я, чувствуя, как ладони становятся влажными от страха за Марину. — Дети хотят его познакомить с мамой. А Марк Валентинович…

— А я строго против… — зло заканчивает Марк Валентинович.

И — о чудо! — писк монитора вновь учащается. Тихо, но явно. Как будто кто-то внутри аппарата забеспокоился.

Медсестра резко разворачивается к экранам, её пальцы быстро пробегают по клавишам. Она хмурится, изучает данные, а затем… оглядывается на нас. И на её губах расплывается медленная, всё шире и шире, улыбка.

— Наша Марина… — начинает она, и её голос звучит почти торжествующе, — наша Марина явно выступает за то, чтобы были гости.

— Что за чушь ты несёшь? — Марк Валентинович делает шаг к койке.

В его голосе, сквозь привычную грубость, пробиваются нотки чего-то хрупкого и дрожащего.

Надежды.

— Я не хотела раньше времени обнадеживать, но… — медсестра проводит рукой по экрану, — кажется, у Марины периодически пробивается мозговая активность. Особенно в моменты эмоциональных разговоров рядом с ней.

Она улыбается ещё шире.

— Наверное, стоит вызвать врача, чтобы он проанализировал все собранные мной данные с датчиков и мониторов. Но эту неделю… у Марины явно есть успехи. Особенно после встреч с детьми. — Она делает паузу, пытаясь справиться с профессиональным восторгом, и добавляет: — после их сказок и разговоров.

Марк замирает. Он смотрит на дочь, и в его глазах — целая буря. Неверие, страх, удивление.

— И теперь, — медсестра переводит взгляд на ошеломлённого Марка, — она явно ответила вам в вашей… ссоре. Похоже, наша девочка всё же борется.

Вот оно. Мой шанс. Я делаю шаг к Марку Валентиновичу. Останавливаюсь вплотную.

Заглядываю в его тёмные, растерянные глаза.

— Для Марины нужны новые впечатления, — говорю я тихо, но очень чётко. — Как и для любого другого человека. Как и для любой другой женщины. Она тут лежит взаперти, света белого не видит, никто к ней в гости не приходит. — Делаю паузу, ловлю его взгляд и не отпускаю. — Вот завтра придёт мой сын. Новое знакомство, новые впечатления.

Я позволяю себе лёгкую, почти озорную улыбку.

— Он как раз из тех, кто и мёртвого своими разговорами поднимет из могилы.

— Думаю, что попробовать стоит, — медсестра соглашается со мной.

Она смотрит на Марка, ища одобрения. Он молчит. Просто смотрит на меня. Его взгляд будто сканирует моё лицо, ищет подвох, ложь, игру, но находит только упрямую уверенность и эту дурацкую, заразительную надежду.

— Тогда, — медленно, растягивая слова, говорит Марк Валентинович, — и я должен познакомиться с вашим сыном, чтобы убедиться… что ему можно доверять. И что его можно пускать в мой дом.

В его голосе снова появляются привычные нотки контроля, но теперь они звучат… почти забавно. Он так любит командовать.

Медсестра говорит:

— Я вас оставлю, — и торопливо выскальзывает из комнаты.

— Марк Валентинович… Вам стоит перед встречей с моим сыном знать, что Маша рассказала ему всё про ту ночь, когда вы пришли пьяным домой. — Вижу, как его брови ползут вверх. — И они с Ирой убедили моего сына, что вы, вероятно… в меня влюблены.

Марк Валентинович не двигается. Стоит, как вкопанный. Его лицо застывает. Затем он медленно, очень медленно, переводит на меня взгляд.

— Влюблён? — переспрашивает он.

Голос хриплый, лишённый всякой интонации.

Я, не разрывая зрительного контакта, киваю. Просто подбородком. И шепчу, хотя кроме нас тут никого нет:

— Влюблены по уши.

Я жду. Жду взрыва. Жду, что он сейчас рявкнет, заявит, что это чушь несусветная, бред собачий, что он, Марк Валентинович Градов, не может быть влюблён в свою потасканную жизнью няню.

Но он молчит.

Только зрачки на мои слова расширяются. И в них… нет ярости. Только полная, абсолютная, обезоруживающая растерянность.

Затем он шумно и резко выдыхает весь воздух из груди, будто его только что ударили под дых. Разворачивается и, не сказав больше ни слова, торопливо, почти бегом, выходит из комнаты.

Дверь захлопывает.

Я стою одна. Прислушиваюсь к писку монитора. К стуку собственного сердца. В голове пробегает одна-единственная, ясная мысль, что Марк Валентинович сбежал, растерянный и смущенный.

И мне бы сейчас остаться с Мариной. Передохнуть. Успокоить сердце, которое начало биться часто-часто.Собраться с мыслями, но ноги сами несут меня за хозяином дома.

Я выскакиваю из гостевого домика. Вечерний воздух влажный, прохладный, полон терпкими ароматами влажной земли и свежей зеленой травы.

Марк Валентинович быстрыми, длинными шагами идёт по гравийной дорожке, петляющей среди тёмных розовых кустов. Его тень в свете фонарей — длинная, угрюмая.

— Марк Валентинович! — окликаю я, торопливо семеня за ним. Гравий хрустит под моими балетками. — Марк Валентинович, вам не стоит так серьёзно относиться к словам детей! Они часто фантазируют и придумывают то, чего нет!

Он резко останавливается в черной тени раскидистого ясеня и также резко разворачивается ко мне.

Я, не рассчитав скорость своего шага и не ожидая этой остановки, буквально налетаю на Марка Валентиновича.

Врезаюсь лицом в его широкую, твёрдую грудь. Вдох, и лёгкие заполняются запахом Марка и жаром его тела.

Я ахаю, отскакиваю, пытаюсь сохранить равновесие. Хочу отступить, дать ему пространство,но Марк Валентинович действует быстрее.

Он опять хватает меня за плечи, как тогда в кабинете. Сильно. Крепко. Его большие, горячие ладони сжимают меня почти до боли и не позволяют отступить ни на сантиметр.

Он заглядывает мне в лицо. Его глаза в темноте кажутся совсем чёрными.

— Вы ведь, — выдыхает он мне прямо в губы, и его дыхание тёплое— сейчас явно меня провоцируете на новую глупость.

— И на какую же? — сипло спрашиваю я и понимаю, что готова к любым глупостям от Марка Валентиновича.

Даже к самым смелым и бесстыдным.