Олигарх и отчаянная разведенка

35

Марк

Я стою в дверном проёме.

— Дай, позволь мне увидеть мою дочь!

Голос Ани — хриплый, надрывный. Мои охранники, двое крепких парней в чёрном, держат её под руки. Она пытается вырваться, её тело извивается в их железной хватке. На её глазах проступают слёзы — крупные, блестящие, скатываются по щекам, оставляя мокрые тропинки на бледной коже.

И знаете что? Они меня совершенно не трогают. Вообще. Ни капли.

В груди — ничего. Вся её тирада там, в гостиной, про любовь, про материнский долг, про то, как она должна быть рядом с дочерью и внуками… Пустой звук. Театр.

Я со спокойной совестью смотрю, как её тащат вниз по широким каменным ступеням. Она оборачивается, её взгляд — мокрый, полный ненависти и отчаяния — находит меня.

— Марк, да послушай же ты меня! — крик срывается с её губ.

Охранник, тот, что покрупнее, Сергей, без лишних церемоний подхватывает её почти на руки и уверенным шагом ведёт к чёрному внедорожнику, который ждёт на подъездной аллее. Двигатель работает ровно.

Я делаю несколько шагов вперёд, останавливаюсь на верхней ступени. Скрещиваю руки на груди. Наблюдаю. Меланхолично. Без интереса.

Сейчас её затолкают на заднее сиденье, дверь захлопнется, и она исчезнет из моей жизни. Снова. На этот раз — навсегда.

Глухое раздражение вернулось в мою грудь, и ничего, кроме него, я больше не чувствую.

Буквально пятнадцать минут назад в кабинете я прочувствовал целый спектр идиотских эмоций. От смущения перед Натальей до недоверия, от растерянности до… Да, до глупой, детской, мальчишеской обиды, когда понял, что она надо мной подшутила.

А сейчас? Сейчас я вновь просто и тупо раздражён. Как будто кто-то наступил на мозоль и не спешит убирать ногу.

— Да не будь ты таким козлом! — взвизгивает Аня уже у самой машины.

Её голос звучит пронзительно, почти истерично. Сергей приоткрывает дверь, пытаясь аккуратно, но твёрдо усадить её внутрь.

В этот момент из-за моей спины появляется Наталья. Я чувствую её присутствие раньше, чем вижу — лёгкий запах мыла, детского шампуня и немного ванили. Она останавливается рядом, её плечо почти касается моего локтя.

Она кидает на Аню беглый, оценивающий взгляд — быстрый и оценивающий.

А потом поворачивается ко мне. И смотрит прямо в глаза. Не исподлобья, не умоляюще. Прямо и требовательно. Её серые глаза в холодном свете крыльца кажутся прозрачными.

— Мне надо с ней поговорить, — говорит она.

Я лишь качаю головой. Усталость наваливается внезапно, тяжело, будто на плечи положили мешок с песком. Хочу уже развернуться, зайти в дом, в тепло, в тишину. Хочу, чтобы всё это прекратилось.

Но Наталья не отступает. Секунда — и её ладони, тёплые, мягкие, нагло и решительно хватают меня за правую руку.

Она не дёргает, не тянет. Она просто обхватывает мою кисть ладонями и заставляет меня развернуться к ней.

Я замираю. От неожиданности. От этой наглости. От этого… прикосновения.

— Марк Валентинович, — уверенно шепчет она. — Дайте мне с ней поговорить.

— И зачем тебе это? — мой голос звучит хрипло, уставше. — Это не твоё дело.

— Я не прошу вас оставить её здесь или отправить с ней детей. Я просто хочу… — Она делает короткую паузу, её пальцы слегка сжимают мою руку. — Побеседовать с ней. Как женщина с женщиной. И только.

Я молчу. Вглядываюсь в её лицо, пытаюсь найти в этих глазах шкурный интерес, праздное любопытство, расчёт, но ничего не нахожу.

Только живое, честное беспокойство. И какую-то… бесхитростную растерянность. Будто она и сама не до конца понимает, зачем ей это нужно, но чувствует, что не может вот так просто отпустит Аню.

Её ладони сжимают мою кисть крепче. Они тёплые.

Не просто тёплые — горячие. Мягкие. Уютные. Этот физический контакт… почему-то не вызывает во мне привычной волны гнева. Не вызывает желания дёрнуться, оттолкнуть, огрызнуться.

Наоборот. Глупо, иррационально, но я чувствую, как от этого простого прикосновения что-то внутри, и я хочу, чтобы это тепло на моей руке сохранилось чуть дольше.

Могу ли я себе позволить довериться этой взбалмошной женщине, которая так упрямо и требовательно смотрит на меня сейчас?

Аню тем временем пытаются затолкать в машину. Она упирается, цепляется за дверцу..

— Марк! — её крик снова прорывается. — Послушай меня, я прошу! Послушай! Не будь козлом!

— Марк Валентинович, — шепчет Наталья, не отводя взгляда. — Позвольте. Я поговорю с ней.

— Что ты хочешь у неё узнать? — глухо интересуюсь я.

Она не моргает.

— Я думаю, что у неё были… определённые причины скрыть от вас дочь.

— Это же какие?

наталья не отводит взгляда.

— Возможно, ваши родители знали, что у вас есть дочь, но решили это скрыть.

Из меня будто весь воздух выпускают. Резко, сразу. Я аж в растерянности отступаю на шаг. Наталья отпускает мою руку. Её ладони, только что такие тёплые, исчезают.

Она уже не смотрит на меня. Разворачивается и торопливо, почти бегом, сбегает по ступеням вниз. Подол её простого синего кардигана развевается.

Я стою и наблюдаю невидящим взглядом, как она подбегает к машине, как что-то говорит Сергею. Тот смотрит на меня через плечо, вопросительно. Я делаю короткий, резкий кивок. Пусть. Пусть побеседуют.

А потом меня будто ветром, резким порывом, пошатывает. В ушах шумит. Я тяжело опираюсь о холодный каменный косяк двери. Выдыхаю.

Разве могли мои родители вот так со мной поступить?

Мысль ударяет, отдаётся тупой болью в висках. Не хочу в это верить. Отказываюсь верить.

С силой отталкиваюсь от косяка и захожу внутрь. Тяжёлая дверь с глухим стуком закрывается за мной, отсекая Аню и наташу.

Я делаю несколько шагов по мягкому ковру.

И замираю.

У самого подножия лестницы стоят они. Трое. Будто маленький, серьёзный караул.

Дениска — впереди. Спина прямая, руки по швам. Лицо бледное, напряжённое. По обе стороны от него — девочки. Ира, с её взрослым, изучающим взглядом, и Маша, которая уже надула губы и смотрит на меня с немым, обиженным укором.

Вероятно, они слышали крики бабушки. Слышали всё.

Первая мысль — зарычать. Приказать немедленно исчезнуть, скрыться с глаз долой, спрятаться в свои комнаты и не высовываться. Старая, привычная реакция, но…

Но Дениска неожиданно делает шаг вперёд. Бесстрашный. Его детский голос громко, чётко разрезает тишину холла:

— Няня сказала, что мы не будем с тобой драться и ругаться. Мы пообещали, что будем…

— Взрослыми! — Заканчивает за него Ира, которая тоже выходит вперёд. Её голосок звучит твёрдо, с лёгкой дрожью, но без страха.

Её примеру следует Маша, скрестив ручки на груди. Щёки надуты. Синие глаза сверкают.

— Ну, и обниматься мы с тобой, дедуля, пока тоже не будем, — бубнит она, демонстративно отворачивая подбородок. — Не заслужил. никаких обнимашек!

И тут со мной происходит что-то странное. Необъяснимое. Что-то напрягается у меня в горле, прямо под кадыком,а глаза… глаза неожиданно начинают дико болеть от подступивших слез умиления.

Ну, мужики же не плачут.

Я сглатываю. Хмурюсь на троих разозлённых и упрямых цыплят, выпрямляю плечи.

— Да уж, — хмыкаю я, и голос звучит чуть хриплее обычного. — Как-нибудь проживу без ваших глупых обнимашек.

Поворачиваюсь к ним спиной и делаю шаг в сторону гостиной, но я чувствую, как мои губы сами собой, без моего позволения, растягиваются в широкую, неконтролируемую улыбку. Дурацкую. Широкую.

И слышу у себя за спиной шёпот. Тонкий, серьёзный. Это голос Маши%

— Ну, теперь-то надо обнять. Назло!

И ответный вздох Маши, полный мрачного решения:

— Задушим обнимашками?