Олигарх и отчаянная разведенка

56

Я сегодня опечалена.

Эти две недели наши вечера с Марком и детьми были заняты чтением, а после чтения мы с Марком тихо обсуждали прочитанное.

Но не сегодня.

Сегодня после чтения Марк покинул библиотеку со словами, что ему нужно срочно решить один вопрос, и ушёл. Сухо и даже строго.

А я пошла укладывать детей.

Когда мои чертята заснули, я осталась одна с этой тихой, назойливой обидой в груди.

Завтра я Марка никуда не отпущу без нашей вечерней беседы. Пусть решает все свои мировые проблемы после того, как выслушает мои комментарии насчёт восемнадцатой и девятнадцатой глав.

Захожу в свою комнату. Горит лишь одинокий ночник на прикроватной тумбочке. Он такой тусклый, что я не замечаю, как в углу, у самой двери, в глубокой тени кто-то притаился.

Недовольно фыркнув своим мыслям о том, что Марк меня сегодня расстроил и обидел равнодушием, я скидываю с плеч кардиган. Он падает на спинку кресла бесшумно, мягкой тканью. Пальцы находят пуговицы на блузке. Я медленно расстёгиваю её, одну за другой, углубившись в свою досадную, почти детскую обиду.

Потом я слышу щелчок замка и тихий шаг. Резко оборачиваюсь.

Марк стоит передо мной. Он стоит и смотрит на меня. Его лицо в полумраке кажется резче, темнее. Свет от ночника падает на него со стороны, высвечивая скулу, оставляя другую половину лица в глубокой тени. Он кажется сейчас особенно огромным.

Я едва сдерживаю крик, сглатываю его. Я сипло шепчу:

— Марк… Ты тут зачем? И зачем дверь запер?

Он не отвечает сразу. Делает шаг вперёд.

— Детей уложила? — Его голос низкий бархатистый, но все же напряженный.

— Они точно заснули? — уточняет он, делая ещё один шаг.

Между нами теперь всего метр. Воздух становится гуще, плотнее. Я чувствую его запах — чистый хлопок рубашки, тёплая кожа и немного древесного парфюма.

— Да, — выдыхаю я. — Они уснули. Ты… ты зашёл ко мне за отчётом, как заснули дети?

Он молча поднимаетк моему лицу какой-то листок. Я не сразу понимаю, что это, ведь смотрю не на бумажку, а на его лицо. На напряжённые скулы, на линию сжатых губ

Он такой сейчас пугающий в этом полумраке, в дрожащем свете моего тусклого ночника, что у меня озноб пробегает по спине, по лопаткам, и замирает где-то у основания позвоночника.

— С сегодняшнего дня, — тихо и чётко проговаривает он, и в его голосе я слышу странную, сдерживаемую вибрацию облегчения. — Я официально свободный мужчина.

— Что? — недоумённо выдыхаю я и наконец перевожу взгляд на листок.

Мои глаза скользят по официальным штампам, печатям, строчкам. «Свидетельство о расторжении брака… Градов Марк Валентинович… Пелагея…»

Сердце пропускает удар. А потом начинает биться так сильно, что я прижимаю ладонь в груди в попытке его успокоить.

Марк медленно, с какой-то торжественной театральностью, откладывает свидетельство на комод у двери.

Он вновь поворачивается ко мне, и его лицо растягивается в медленную, самодовольную ухмылку. Но глаза… глаза выдают всё. Он взволнован и рад своему освобождению от Пелагеи

— Я об этом узнал ещё днём, — говорит он, не сводя с меня взгляда. — Но решил приберечь эту новость… На ночь.

Он с угрозой прищуривается, а я совершенно не понимаю его намёка.

— Днём бы нас отвлекли дети, — он делает последний, решающий шаг. Теперь он стоит почти вплотную. Я чувствую исходящее от него тепло, слышу его дыхание. Его улыбка становится шире, обнажая ровные зубы. В ней появляется его волчья харизма, хищная и бесконечно притягательная. — А сейчас ночь и дети спят.

Он наклоняется чуть ближе. Его жаркое влажное дыхание касается моих губ.

— И сейчас, — шепчет он, — ты имеешь полное право поцеловать меня.

От этих слов всё внутри сжимается, а потом с нарастающей силой начинает пульсировать.

— Вот когда мне вот так разрешают… я не могу, — отвечаю я взволнованно и тихо.

Он не даёт мне договорить.

— Тогда я сам тебя поцелую, — рычит он мне прямо в лицо, и его руки, сильные и стремительные, обхватывают моё лицо. — Я слишком долго этого ждал.

Его ладони притягивают меня к нему, и мир исчезает. Есть только его глаза, его дыхание, его губы.

Первый поцелуй — властный, жадный и до грубости напористый. Марк впивается в мои губы, как будто хочет выпить из меня всё: сегодняшнюю обиду, страх, мои годы одиночества и недоверия к мужчинам Его язык находит мой… и я будто только этого и ждала.

Всё сопротивление, вся игра в недотрогу рассыпается в прах. Я с глухим стоном отвечаю ему, открываясь навстречу. Мои руки сами находят его могучую шею, обвиваются вокруг, впиваются пальцами в короткие жёсткие волосы на затылке.

Моя полурастёгнутая блузка окончательно сползает с плеч, обнажая живот, и я прижимаюсь к нему всем телом, чувствуя каждую мышцу, каждый твёрдый изгиб под тонкой рубашкой.

Наша нежность и страсть нарастает с каждой секундой, превращаясь в неконтролируемый пожар. Мы теряем ловкость, становимся неуклюжими и жадными.

Я слышу резкий звук%он рвёт свою рубашку, не тратя время на непослушные пуговицы. Я помогаю ему, тяну ремень, дрожащими пальцами ищу пряжку. Он срывает с меня блузку, и она падает бесшумным облаком на пол к моим ногам.

Его руки скользят по моей спине…

Через несколько секунд он валит меня на кровать, и окончательно забываюсь под его поцелуями.

Забываюсь в его горячих и страстных объятиях. Моя реальность состоит из ярких вспышек: его жеские волоски бороды на моей шее, жар его кожи под моими ладонями, его горьковатый и солоноватый вкус. Запах его пота, смешанный с запахом моего тела. И звуки — его тяжёлое, прерывистое дыхание у самого уха, мои сдавленные всхлипы, тихий шелест простыни.

Я задыхаюсь от страсти к нему. Захлёбываюсь нежностью, которая вырывается наружу в дрожащих прикосновениях и объятиях. Дышу часто-часто, и каждый вдох полон Марком — его запахом.

И это право теперь обоюдное. Он мой. Теперь можно. Можно наслаждаться, можно не скрывать дрожь в руках, можно едва слышно стонать, прикусив губу, можно плакать от ласки.

Но кричать — нельзя, ведь дети спят.

Каждое приглушённое рычание Марка, каждый мой сдавленный вздох — это наша тайна.

Когда меня накрывает первая волна, мощная и ошеломительная, выворачивает меня наизнанку, я не кричу. У меня перехватывает дыхание.

Я прикусываю ребро ладони Марка, который хочет приглушить меня.

Я чувствую его в себе. Чувствую его жар, его силу, его ритм. Я слышу его тяжёлое, сбивчивое дыхание… его приглушённые, хриплые слова, что обжигают мое плечо:

— Я люблю тебя, Наташа.

У меня нет слов в ответ. Есть только мычание и есть слёзы, которые текут по вискам и впитываются в подушку, есть всхлипы, которые он заглушает новыми поцелуями.

После он тяжело валится на матрас рядом, на спину. Его могучая грудь, поросшая седыми волосками, высоко поднимается и низко опускается. Марк притягивает меня к себе, одним движением руки, и накрывает нас обоих тяжёлым, тёплым одеялом.

Я прижимаюсь щекой к его груди. Слушаю, как бешено бьётся его сердце.

Его губы шевелятся у моей макушки. Голос звучит по-человечески устало и счастливо.

— Не зря ты играла в недотрогу, Натали.

Я смущенно фыркаю.

— Я думал, что схвачу сердечный приступ, — признаётся он, и в его голосе сквозит настоящее, детское удивление.

Я смеюсь в его грудь.

— Слышишь, как бьётся? — он ловит мою руку и прижимает её крепче к левой стороне груди.

— Слышу, — шепчу я, и мои пальцы скользят по его горячей коже, чувствуя мощные, учащённые удары. — Никаких сердечных приступов, Марк Валентинович, — добавляю я, и в голосе пробивается знакомая, озорная нота. — У меня на тебя большие планы.

Он замирает на секунду. Потом его свободная рука исчезает под подушкой. Движение какое-то неуклюжее, тайное. Когда он вынимает её, в его пальцах зажат небольшой чёрная бархатная коробочка..

Он молча вкладывает ее в мою ладонь, всё ещё прижатую к его груди.

— Я надеюсь, — говорит он тихо, и в его голосе снова появляется эта вибрация смущения и надежды, — что у тебя на меня именно такие планы.

Сердце снова замирает. Я медленно приподнимаюсь, опираясь на локоть. Одеяло сползает, но мне не холодно. Всё тело горит изнутри.

Я открываю коробочку.

Внутри, на чёрном бархате, лежит кольцо.

Тонкий ободок из белого золота, а в центре — камень тёплого, медового оттенка, с внутренним огнём.

Его грани ловят тусклый свет ночника и преломляет его, рассыпая крошечные, дрожащие искорки. Сверкает мягко и завораживающе.

Я осторожно вынимаю кольцо и примеряю его на безымянный палец левой руки.

Размер — в самый раз. Кажется кольцо всегда тут было на моём пальце. Оно искрится, переливается, играет на моей руке, делая её внезапно изящной, значимой.

Я медленно поднимаю взгляд на Марка.

Он перевернулся на спину, закинул руки за голову и смотрит на меня. На его лице снова растянулась привычная, самодовольная ухмылка, но в глазах я вижу тревогу и страх отвержения.

— Ты что, меня замуж зовёшь? — кокоетливо уточняю я.

— Знаю, что твой отец после первого поцелуя позвал маму замуж, — отвечает он, и ухмылка становится шире, увереннее. — Мы же с тобой уж совсем стыд потеряли, поэтому мы точно теперь должны жениться. Никаких отговорок.

— Вот так сразу? — спрашиваю я, и в голосе пробивается девичий испуг.

— Да, вот так сразу, — кивает он, совершенно серьёзно. — Завтра будем подавать заявление в ЗАГС. Я же тебя предупреждал. — Он прищуривается, и в его тоне снова звучит знакомая властная нота, но теперь она мягкая, оплетённая нежностью. — Разведённые мужчины мало разговаривают. Они действуют.

Я снова смотрю на кольцо. Слишком красивое, чтобы от него отказываться.

Тихо усмехаюсь. Поднимаю на него взгляд, хитро косясь.

— Ну… ради такого кольца можно и в ЗАГС, — говорю я и улыбаюсь.

А затем я падаю ему на грудь. Он встречает меня, его руки обнимают меня, сильные и надёжные. Я прижимаюсь к нему всем телом. Его теплое дыхание согревает меня. Закрываю глаза.

— Теперь я буду не няней, а бабулей? — бормочу я в его кожу, и сама удивляюсь этим словам.

Он целует меня в макушку. Поцелуй лёгкий и нежный.

— Верно, — шепчет он, и его губы шевелятся в моих волосах. — Но главное, что ты теперь будешь моей женой.