Олигарх и отчаянная разведенка

20

Марк

Пелагея сидит на белой парчовой софе. Ее поза идеальна, выверена: спина прямая, колени сведены, тонкие пальцы с безупречным маникюром обхватывают фарфоровую чашку с травяным чаем.

Она опять нашла приют и зашиту у моих престарелых родителей.

Моя мать, приземистая, важная женщина в строгом шерстяном платье цвета пыльной розы, копается в резной деревянной шкатулке у себя на коленях.

Серебряные нити жемчуга переливаются в ее пальцах. Она даже не смотрит на меня по-настоящему, лишь бросает короткие, неодобрительные взгляды из-под нависших век.

Я чувствую себя мальчишкой, которого вызвали на ковер. Но я сам приехал. Приехал за моей женой.

— Пелагея, — сдержанно говорю я, заставляя свой голос звучать ровно, без дрожи. — Мне очень не нравится то, что разговоры про развод поднимает наш сын.

Я стараюсь смотреть на мою жену уверенно и спокойно. Я понимаю, что сейчас нельзя быть слабым для Пелагеи.

— И ты, как моя жена, с которой мы прожили очень много лет и прошли через многое, должна быть рядом со мной.

Конечно, я раздражён и зол.

Мне дико не нравится то, что моя жена решила и моих родителей втянуть в наши разногласия.

Она, в принципе, всегда так поступала в ссорах, но раньше это казалось милой женской слабостью. Лет до тридцати.

Сейчас же ей пятьдесят, и эта детская выходка — сбежать и залечь на дно в особняке моих родителей — выглядит невероятно глупо для её возраста.

Но я себе напоминаю: она — моя жена, и сейчас мне отчаянно важно, чтобы Пелагея была рядом.

Чтобы она меня поддержала. Чтобы она была той женщиной, которая может сейчас меня... согреть. Хотя бы словом.

— Я тебе сказала, при каких условиях я вернусь домой? — Пелагея капризно вскидывает подбородок и отворачивается, делая маленький, театральный глоток чая.

— Твоя жена имеет полное право злиться, — говорит моя мать, не отрывая глаз от жемчуга.

Я делаю медленный вдох. Выдыхаю.

Поднимаю взгляд к потолку с лепниной и хрустальной люстрой. Вспоминаю какие-то обрывки из книг по психологии.

Надо… Говорить о чувствах. Быть честным. Дать откровенность. Только тогда можно прийти к компромиссу.

Чушь собачья, но я пытаюсь.

— Пелагея, — повторяю я имя жены. Ее глаза — серые, холодные. — Ты сейчас мне очень нужна.

Голос, черт возьми, дал легкую трещину на последнем слове. Я сжимаю челюсти.

— Мне тяжело. Я сейчас стараюсь поступить... по чести.

И это все, что я могу выдавить из себя. Больше слов нет. Есть только ком горечи и усталости где-то под грудью.

— Ты сейчас занимаешься самодурством, Марк, а не поступаешь по чести, как ты выразился, — шипит она.

Что-то внутри меня обрывается. Я ищу в ее лице, в глазах — хоть искру тепла, хоть намек на сочувствие, на соучастие. Нахожу лишь холодную злость и раздражение. И я взрываюсь.

— Самодурство, — повторяю я ее слово, делая несколько резких шагов к софе. — Вот как? Что-то я не говорил, что твой отец — самодур, когда просрал все свои деньги и в сомнительных сделках! Когда мне пришлось покрывать его долги, выкупать его недвижимость и машины, которые он потерял как последний лох!

Я нависаю над ней. Она откидывается на спинку, но взгляд не опускает.

— Что-то я тебе не говорил, что ты дурью маешься, когда рыдала в моем кабинете и умоляла спасти твоего папулю от коллекторов! От тех людей, с которыми вообще лучше не иметь дел! Что-то я не называл идиоткой твою сестру, на реабилитацию которой я потратил сотни тысяч, лишь бы вытащить ее из запоев! А потом что-то никто не называл меня дураком, когда я помог ее мужу открыть бизнес, а потом опять же закрывал его кредиты!

Голос мой растет, становится громче. Я почти не узнаю его. Люстра над головой, кажется, начинает тихо звенеть от резонанса.

— Что-то я не был самодуром, когда оплачивал учебу твоего брата, а потом — учебу его детей! Нет! Я всю твою семью вытащил из глубокой жопы, в которую они сами себя загнали! — Я почти ору. — А теперь, когда мне нужна твоя помощь, когда нужно просто твое доброе слово и твоя рука... твоя хотя бы улыбка... ты называешь меня самодуром?

В гостиной повисает тяжелая тишина. Мать перестала перебирать жемчуг и смотрит на нас широко раскрытыми глазами.

Пелагея медленно ставит чашку на столик. Звон фарфора звучит как выстрел.

— Ну, это была моя родная семья, — говорит она, и каждое слово падает, как камень. — А Марина мне кто?

— А Марина — моя дочь! — наклоняюсь я к ней еще ближе. — Нравится тебе это или нет! И эти дети — мои внуки! Нравится тебе это или нет! Вот так у нас случилось в жизни! И я больше перед тобой унижаться, Пелагея, не буду!

Я выпрямляюсь. Дышу тяжело:

— Ты сейчас вернешься. В наш дом.

И для меня это не просьба и не приказ. Для меня это крик о помощи. Последний. Я знаю — глупо, иррационально, но если сейчас Пелагея проявит хоть каплю мягкости, хоть искру женской поддержки... то я смогу выдержать это все.

— Ты сейчас пойдешь со мной?