Олигарх и отчаянная разведенка

25

— Тише, — говорю я, когда Марк Валентинович с недовольным и угрюмым рыком рвёт на себе рубашку.

Пуговицы — одна, вторая, третья — с тихим щелчком отлетают и катятся по тёмному паркету, теряясь в тенях. Он стоит посреди своей огромной, почти пустынной спальни, освещённой лишь одним бра у кровати. Свет льёт тёплый, медовый, но он не смягчает его дикого, пьяного вида.

Я поднимаю на него недовольный взгляд и, стараясь звучать максимально нейтрально, произношу:

— Я бы могла помочь вам расстегнуть пуговицы. Без этого варварства.

Он замирает, его пальцы, сильные и неловкие, всё ещё сжимают края рубашки. Глаза, мутные от алкоголя, фокусируются на мне с трудом.

— Ненавижу пуговицы, — с ненавистью признаётся он, и в его голосе слышится неподдельное, почти детское раздражение.

Я ловлю себя на мысли, что Марк мне сейчас кажется даже милым.

Я осторожно подхожу ближе, пробираясь сквозь волны тяжёлого запаха — смесь перегара, пота и его одеколона.

Стараюсь дистанцироваться мысленно от его мощного тела, от тепла, которое от него исходит. Напоминаю себе: он не мужчина, на которого стоит засматриваться и от которого можно смущаться.

Он просто пьяный человек, который не в состоянии справиться с пуговицами.

Помогаю Марку стянуть рубашку с плеч. Откладываю на массивную дубовую тумбочку у кровати, где одиноко стоит бронзовая лампа под абажуром.

Но мой взгляд, предательский и любопытный, всё же цепляется за открывшийся вид.

Торс обнажен. Могучие, мускулистые плечи, покрытые гладкой, загорелой кожей. Грудь — широкая, с чёткой линией грудных мышц, густо поросшая тёмными с проседью волосами, которые серебрятся в тусклом свете.

Живот — плоский, с напряжённым прессом.

Я прикусываю кончик языка. Боль помогает сосредоточиться.

Затем откидываю с широкой кровати тяжёлое, стёганое одеяло цвета тёмного шоколада и взбитую подушку в белом хлопковом чехле.

Марк Валентинович тем временем скидывает туфли. Он делает это с силой и размахом. Одна туфля с глухим стуком врезается в стену, оставив на светлых обоях тёмный след. Вторая кувыркается под кресло у окна.

Клацает пряжка ремня. Он расстёгивает её одним рывком, а затем, хмурясь и тяжело дыша, начинает бороться с пуговицей на ширинке. Видно, что пальцы не слушаются.

— Чёрт… — хрипит он, пошатываясь.

Наконец, с третьей попытки, пуговица поддаётся. Он приспускает брюки — дорогие, тёмно-серые, из тонкой шерсти, — и с кривой, пьяной ухмылкой разворачивается ко мне. Глаза его блестят мутным, вызывающим огнём.

— Может… пошалим? — глухо предлагает он, и в голосе слышится та же знакомая циничная бравада, за которой он вечно прячется.

Я вздыхаю и качаю головой, скрещивая руки на груди. Кардиган ещё пахнет его перегаром.

— Пьяные мужчины меня совершенно не возбуждают, Марк Валентинович. Извините.

— Это… очень зря, — он наклоняется ко мне, и новая волна горького, тёплого воздуха бьёт мне в лицо. — Пьяные мужчины… безотказные.

Он пытается усмехнуться, но ухмылка получается кривой и очень грустной.

В этот момент его снова качает.

Он заваливается вбок, теряя равновесие, и с глухим, недовольным ворчанием падает на край кровати.

С приспущенными штанами, беспомощный и огромный, он с трудом переворачивается на спину, пытаясь нащупать головой подушку. Но силы окончательно иссякают. Он резко закрывает глаза, тело обмякает, голова падает набок, и из его полуоткрытого рта вырывается первый тихий, хриплый всхрап.

Руки раскинуты в стороны, ладони раскрыты. Что-то невнятное и гортанное он бормочет сквозь сон — обрывки слов, может, ругательства, а может, чьё-то имя.

Я позволяю себе ещё секунду полюбоваться этой нелепой и в то же время завораживающей картиной. Спящий тиран. Гигант, поверженный собственным отчаянием и алкоголем.

А после бью себя лёгонько по щеке. Щёлкает по коже, немного щиплет. Отрезвляет.

Со вздохом наклоняюсь и, стараясь смотреть куда угодно, только не на тот самый «бугор», который обычно приносит женщинам столько проблем, стягиваю с него мятые брюки.

Тяжёлая ткань соскальзывает с его мускулистых бёдер, и я быстренько отшвыриваю их на пол, к остаткам одежды.

Затем накрываю его с ног до подбородка тем самым тяжёлым одеялом. Поправляю края. Он вздрагивает во сне и глухо хмыкает.

Подхожу к изголовью, приподнимаю его тяжёлую, горячую голову — волосы влажные у висков — и подкладываю под неё подушку. Кожа на его шее обжигающе горячая.

Дотягиваюсь до бра на стене, кручу регулятор. Свет приглушается до мягкого, тёплого свечения, едва освещающего его профиль — мощный нос, резкую линию скулы, седую щетину на щеке.

Ухожу.

Через пять минут я возвращаюсь в спальню Марка. В руках у меня хрустальный графин с водой и такой же стакан. По опыту знаю — завтрашнее утро начнётся с адской жажды и головной боли.

Ставлю графин по центру тумбочки, аккуратно наливаю стакан до половины. Стакан ставлю рядом, чтобы он мог дотянуться, не открывая глаз.

И вот тогда, в этой тишине, нарушаемой только его тяжёлым, ровным храпом, я позволяю себе одну маленькую, чисто женскую шалость.

Осторожно, кончиками пальцев, протягиваю руку к его лицу и смахиваю спутанные, влажные пряди седых волос со лба. Кожа под пальцами горячая, покрытая мелкими капельками испарины.

И тут он вздрагивает.

Молниеносно, с силой пьяного рефлекса, хватает меня за запястье.

Я взвизгиваю от неожиданности — коротко, глухо.

Марк рывком дёргает меня к себе. Я не успеваю сгруппироваться, не могу удержать равновесие и заваливаюсь прямо на кровать, на него.

Он, довольно ловко для своего состояния, сгребает меня в охапку, крепко обнимает и прижимает к своей голой, горячей груди. Я чувствую под щекой жар его кожи, густую, колючую поросль, бешеный стук сердца где-то глубоко внутри.

— Марк Валентинович, — сдавленно шепчу я, пытаясь вывернуться.

Но он мне не отвечает. Только зарывается лицом мне в волосы, делает глубокий, шумный вдох и громко, удовлетворённо всхрапывает прямо в затылок. Его дыхание, всё ещё горькое, согревает мне шею.

Я замираю. Понимаю. Это не сознательное действие. Это что-то на уровне инстинкта, на уровне того самого одиночества, которое ищет тепла даже во сне.

Он сейчас совсем не в курсе, что крепко обнимает няню. Он просто спит и держится за первое попавшееся тёплое и живое.

Ну что ж. Вздыхаю, прекращая сопротивление. Полежу пять минут. Подожду, пока его сон станет глубже, а хватка ослабнет. Тогда аккуратно выползу и оставлю его наедине с его тяжёлыми сновидениями.

И вот тогда слышу — тихое, едва уловимое поскрипывание дверных петель.

Дверь в спальню, которую я не до конца закрыла, бесшумно приоткрываетс. В щель заглядывает затем хитрая физиономия Машуньки. За ней возникает сонное, но дико заинтересованное лицо Ирочки.

Мы молча смотрим друг на друга. Они — на меня, прижатую к голому дедуле. Я — на них, этих ночных разведчиц.

— Вы чего не спите? — наконец шёпотом спрашиваю я, чувствуя, как по щекам растекается предательский румянец.

Ира округляет глаза и тоже шёпотом, полным торжествующего удивления, отвечает:

— Мне Маша сказала, что вы с дедулей целовались в коридоре. Я не поверила.

Маша, не отрывая от меня взгляда, одобрительно кивает.

— Пойдём теперь Дениске расскажем, — серьёзно заявляет она. — Он тоже нам не поверит. Придётся показывать.

И прежде чем я успеваю что-то возразить или прикрыться хоть каким-то оправданием, они растворяются в темноте коридора. Дверь с тихим щелчком прикрывается.

— Вот черт, — шепчу я.