Олигарх и отчаянная разведенка

53

Сейчас только полдень, а я уже хочу вырваться из офиса. Вернуться домой. Вернуться к внукам, к спящей Марине… К смущённой тихой Наташе.

В последние годы я всё чаще задерживался, искал поводы, чтобы пораньше не приезжать к Пелагее.

Оправдывал всё внезапными деловыми встречами, организовывал лишние планёрки, разъезжал по филиалам, сам себе придумывал рабочие моменты, чтобы забить день до позднего вечера.

А сейчас… сейчас я, наоборот, хочу отменить всё, что запланировано, и уехать.

Ведь там меня встретит детский смех и радостные крики: «Дедуля вернулся!». Маша с Ирой наперегонки кинутся обнимать, будут требовать, чтобы я взял их на руки. За внуками выйдет тихая Наташа, вежливо поздоровается, и в этот момент наши взгляды пересекутся. Моё сердце забьётся чаще, а её глаза вспыхнут смущением, щёки покраснеют.

Эти недели в ожидании развода проходят через беглые смущённые взгляды, спрятанные улыбки, милый румянец, через случайные прикосновения к мизинцу за столом, когда наташа передает мне чашку с кофе.

Я не нападаю на неё, не требую близости, не врываюсь в её спальню. Конечно, хочется, но я должен дождаться развода. А потом… потом мы будем засыпать под одним одеялом.

С этими тёплыми мыслями об объятиях и поцелуях я даже не замечаю, как улыбаюсь самому себе. По телу прокатывается знакомая волна жара. Да, всё же стоит сегодня отменить встречу с китайскими инвесторами. К чёрту их.

Только я встаю из-за стола и накидываю на плечи пиджак, как из коммутатора раздаётся взволнованный голос секретаря:

— Марк Валентинович, тут к вам…

Она не успевает договорить. Её перебивает взбудораженный молодой мужской голос прямо за дверью:

— Если я через ваших охранников прошёл, то через тебя и подавно пройду!

Дверь распахивается. На пороге моего кабинета появляется молодой парень.

Одет он в потёртые, модно порезанные джинсы, белую футболку и дерзкую косуху из чёрной кожи, сверкающую металлическими заклёпками на отворотах и плечах. Русые волосы подстрижены под машинку, почти налысо, отчего его резкие черты лица кажутся ещё острее.

Лет двадцать, не больше.

Это бледное, сердитое лицо с тёмно-серыми глазами… кажется, я его где-то видел.

— Ты кто такой? — растерянно спрашиваю я, не скрывая раздражения.

Мой незваный гость сердито захлопывает дверь за собой, делает несколько шагов вперёд и громко заявляет:

— А это, знаете ли, обидно.

Разводит руки в стороны. В его глазах пробегает неподдельная, честная обида.

— Раз я средний, то обо мне всегда забывают.

Я недоумённо вскидываю бровь. Парнишка повышает голос, раскинув руки шире:

— Василий! Вася! Васёк! — делает паузу, дожидаясь реакции, а затем роняет руки вдоль тела и поясняет: — Второй сын.

— Второй сын? — переспрашиваю я.

На секунду у меня проскальзывает дикая мысль — неужто ещё один внебрачный ребёнок нарисовался?

Но потом я узнаю в этих скулах, в разрезе глаз, в упрямом подбородке черты Наташи.

Василий нагло и беспардонно проходит к одному из кресел перед моим столом, падает в него так резко и грузно, что деревянный каркас скрипит жалобно.

Раскрывает полы куртки, закидывает ногу на ногу.

— Ленку, значит, уже почти выдали замуж за вашего сыночка. У Кости чуть ли не благословение взяли. А Вася? — он опять разочарованно разводит руками. — А что, Вася? Вася — средний.. Ни туда, ни сюда. Васе можно в последнюю очередь рассказать про некого Градова Марка Валентиновича, который метит в мужья к моей матери.

Я одёргиваю полы пиджака, медленно сажусь в своё кресло напротив. Смотрю на него, стараясь сохранить невозмутимость.

— И ведь, — Василий резко подаётся в мою сторону и грозит мне указательным пальцем, — я опять всё узнаю от бабушки! А мама молчала, как партизанка! — он прищуривается, имитируя обиду. — Но сама скоро белое платье с фатой оденет!

— Так… — растерянно проговариваю я, чувствуя, как уголки губ сами тянутся вверх.

Этот наглец невероятно обаятелен в своей прямоте.

— И если ты думаешь, — Василий продолжает грозить пальцем, — что раз взял благословение у моего старшего брата, то всё, чики-пуки… — он прищуривается, — ничего подобного. Со мной тебе тоже следует побеседовать.

Он хмыкает и деловито откидывается на спинку кресла. Кожа куртки похрустывает.

— Так и о чём же мне с тобой надо побеседовать, Василий? — отдышавшись, спрашиваю я.

Василий закатывает глаза так сильно, что видно все белки.

— Как о чём? Ты должен сейчас побеседовать со мной о том, как невероятно любишь мою маму, что не будешь её обижать. И ещё ты должен поклясться, что никогда в жизни не будешь бухать, играть в азартные игры, залезать в долги и накидывать на её хрупкие плечи кредиты. — Он делает паузу для драматизма. — А то я… — Василий вновь поддаётся вперёд и всматривается в мои глаза, — могу рожу тебе набить. И руки сломать. За мать родную я готов даже в тюрячку сесть. Лет на двадцать.

Я прочищаю горло. Делаю медленный, шумный вдох и откидываюсь на спинку кресла. Не свожу с Васи взгляда.

— Ты что, мне сейчас угрожаешь? — спрашиваю я спокойно.

— Костя у нас интеллигент и добрый, вежливый мальчик, — Василий хмыкает и опять расслабленно растекается в кресле. — А я… — он щурится, — другой. Сюси-муси от меня не жди. И мне насрать, что у тебя есть бабки.

— Вы с Костей очень разные, — медленно киваю я и уже не могу сдержать улыбки. — Возможно, дело в возрасте. У меня сын твоего возраста тоже очень резкий и дерзкий.

— Да видал я твоего мажора, — Василий едва сдерживается, чтобы не сплюнуть на пол. — И даже за Ленку с ним побеседовал. Хотел в нос дать, но Ленка не дала. — Разочарованно фыркает. — Выгнала меня и вот я пришёл к тебе.

— И мне попытаешься дать в нос? — интересуюсь я.

Мне нравится этот парень. В его простой, беспардонной заботе, в этой наивной и дерзкой смелости я вижу любящего сына, который ещё не совсем понимает, как проявлять свою тревогу за родных.

— Если дашь повод, — Василий кивает, совершенно серьёзно.

— Я бы не хотел устраивать с тобой драку, Василий, — улыбаюсь я напряжённому парнишке. — Ведь это определённо расстроит твою маму, а иначе не будет у нас никакой свадьбы. Она, как настоящая женщина, вряд ли будет любить мужчину, который в ответ за разбитый нос поставил фингал под глаз её сыну.

— А я увернусь, — самодовольно заявляет Вася, — и не будет фингала. Я молодой, ловкий, прыткий, а ты пожилой.

Он хмурится. Затем, через несколько секунд паузы, фыркает недовольно:

— Чёрт. А пожилых же бить нельзя? Это ведь нечестно.

— Пожилых? — растерянно возмущаюсь я и даже привстаю со своего места, упёршись руками о столешницу. — Мне всего пятьдесят!

— Пятьдесят — это и есть пожилые, — Василий пожимает плечами, как будто объясняет очевидное, и тоже поднимается из кресла. Поправляет куртку на груди. — Короче, мамку мою не обижай. — Хмурится и шагает к двери.

А я пытаюсь справиться с обидой на слова о том, что я пожилой.

Василий выходит из кабинета, а затем, через несколько секунд, выглядывает из-за двери. Его серьёзное лицо теперь выражает деловую озабоченность.

— Слушай, старик, мне надо курсач распечатать. А у тебя тут принтер как раз. Я воспользуюсь, а то твой цербер в юбке ругается.

— Я тебе сейчас точно покажу Цербера!

— У меня и флешка с собой, — Он показывает мне серебристую флешку, зажатую в крупных пальцах, и улыбается, обнажая ровные, крупные зубы.

Не дожидаясь моего согласия, он исчезает за дверью. Я слышу, как он командует моему секретарю:

— Вы очень симпатичный Цербер. И разве плохо быть злой кусачей собакой?

Я опускаюсь обратно в кресло и медленно моргаю. Он меня еще и стариком назвал, и, похоже, так и будет продолжать.

Нащупываю на столе смартфон. Среди контактов быстро нахожу имя «Наташа». Касаюсь экрана, прикладываю трубку к уху.

Несколько гудков, и раздаётся её голос. Несмелый, немного испуганный.

— Марк?

По тону я понимаю — она не ждала моего звонка среди дня.

— Марк? Почему ты молчишь? Что-то случилось?

Я сглатываю, провожу ладонью по волосам и обиженно, почти по-детски, заявляю:

— Ко мне тут Вася приходил.

— Вот чёрт, — выдыхает Наташа. Длинная пауза. — Наверное, ему бабушка всё рассказала.

Слышу, как она на другом конце провода тяжело вздыхает.

— Я хотела с ним переговорить на днях. Ну, видимо, меня опередила моя мама и наплела ему всякого. Он сильно ругался? В драку лез?

— Он меня стариком назвал, — говорю я, массируя переносицу. — Ну, лучше бы в драку полез и нос сломал.

Наташа молчит, а затем смеётся. Сначала тихо, сдержанно, а потом всё громче. Мягко, заразительно и с такой нежностью в этом смехе, что я тоже улыбаюсь.

Я не могу сдержаться. Присоединяюсь к её смеху. Смеёмся оба. Долго. Наверное, минут три. У меня даже выступают слезы на глаза.

Наконец замолкаем. В трубке — тишина и лёгкое, прерывистое дыхание.

Я слышу, как она дышит. Наверное, и она вслушивается в мои вдохи и выдохи.

— Я соскучился, — тихо говорю я.

Следует пауза с лёгким, едва уловимым вздохом в трубке.

— Я тоже, Марк.