Олигарх и отчаянная разведенка

52

Я пропускаю Костю вперед. Он садится в кожаное кресло у стены ближе к двери. Он откидывается на спинку, но расслабленным не выглядит. Руки лежат на подлокотниках, пальцы слегка постукивают по плотной обивке. Он изучает кабинет, потом переводит взгляд на меня.

Я сажусь по другую сторону от кофейного столика.

Виктор вносит поднос с двумя фарфоровыми чашками, ставит между нами на столик и бесшумно исчезает. Пар поднимается от чёрной, густой жидкости. Костя не притрагивается.

Я беру свою чашку. Мне надо сбить волнение горечью. Делаю глоток.

— Так, — наконец говорит Костя. — Какие у вас планы на мою маму?

Прямо в лоб. Мне это нравится. Я хмыкаю, ставлю чашку на блюдце с тихим стуком.

— Какой ты прыткий. Сразу с места в карьер, — прищуриваюсь я.

Костя в ответ тоже прищуривается. Уголок его рта дёргается в подобии улыбки

— Девочки рассказали, что вы тут целуетесь направо и налево.

От этих слов я не могу сдержать короткий, хриплый смех. Звучит он глухо в этой тихой комнате.

— Вот так, уж прям, направо и налево целуемся, — повторяю я, качая головой.

Но Костя не смеётся. Его лицо остаётся серьёзным, и я кашлем прочищаю горло.

— Ладно, — выдыхаю я, отставляю кофе блюдце с чашкой кофе на столик. Распрямляю плечи, откидываюсь в кресле. Оно мягко поскрипывает. — У нас было только два поцелуя с твоей мамой.

Костя медленно кивает, его пальцы перестают постукивать.

— Ну, надо сказать, это уже довольно серьёзно, — говорит он. В голосе появляются нотки суховатого юмора. — Вот наш дедушка бабушку замуж взяла сразу же после первого поцелуя.

Я вскидываю бровь, невольно улыбаюсь.

— Какой решительный у тебя дедушка. После первого — и сразу под венец.

— Он всегда говорил, что нечего с женщинами рассусоливать, — в глазах на секунду мелькает печальная теплота.

Я знаю, что отец наташи умер пять лет назад. Я ведь навел про нее все справки.

— Мне такое отношение импонирует, — признаюсь я. — Но, Костя… у меня сейчас есть обстоятельства. Которые заставляют меня… все долго рассусоливать с твоей мамой.

Костя мотрит мне прямо в глаза. Я чувствую на себе тяжесть этого взрослого, ответственного взгляда мужчины,

— Я сейчас в процессе развода, — говорю тише. — И твоя мама мне чётко сказала, что позволит мне третий поцелуй только после развода.

Костя откидывается назад, но напряжение с его плеч не уходит. Он берёт наконец свою чашку, но не пьёт, просто держит, согревая ладони.

— Моя мама после развода с отцом очень долго приходила в себя, — начинает он так же тихо, но каждое слово отчеканено. — Я был маленький, но помню ее слёзы.

Он делает глоток кофе, лицо его становится жестче.

— Я не хочу, чтобы она всё это проживала снова. И не хочу, чтобы она попала в руки какого-нибудь циничного мужчины, для которого она будет забавной игрушки от скуки на пару месяцев.

Я вижу в этом молодом парне не мальчика, пытающегося впечатлить «олигарха», а мужчину. Заботливого, ответственного сына, который без истерик и угроз просто ставит меня перед фактом: у Наташи есть защита в его лице.

И мне вдруг становится до тошноты горько за своих сыновей.

Я проникаюсь к Косте уважением, которое редко испытываю к кому-либо и вместе с этим я задаюсь вопросом: а как я воспитал моих сыновей? Чему я, вместе с Пелагеейсмог их научить? Высокомерию? Презрению? Равнодушию к чужой боли?

Мы дали им всё, кроме сердца. Оказалось, мы воспитали успешных, но пустых мужчин.

Хотя… Илью вот пообещали перевоспитать, и у него есть шанс, а у Андрея?

— Костя, — мой голос звучит тише, чем обычно. — Я не был хорошим человеком. Я многим делал больно. Многих обижал.

Говорю это впервые вслух сыну женщины, которая заставила меня это осознать.

— Я никого не уважал. В людях видел либо выгоду, либо паразитов. Я могу быть жестоким. Злым. Могу говорить слова, которые убивают.

Костя слушает. Молча. Не перебивает. Не осуждает. Просто слушает.

— Я не принц на белом коне. Даже не рыцарь в сияющих доспехах.

Делаю паузу.

— Но рядом с твоей мамой… я меняюсь. Если честно, рядом с ней все меняются. — Я слабо улыбаюсь. — Еще месяц назад у нас с тобой не состоялось подобного разговора.

Костя медленно ставит чашку.

— И ты спрашиваешь, какие у меня планы на твою маму? — продолжаю я, и голос мой становится мягче и искреннее. Во мне сейчас говорит надежда.. — У меня один план, чтобы она не сбежала от меня.

Уголки губ Кости дрогнули в улыбке.

— Она вроде бы и не особо горит желанием сбегать, — говорит он, и в его тоне впервые слышится одобрительные интонации.

— Пока что она остаётся здесь только из-за детей, — пожимаю я плечами, стараясь говорить легко, но внутри мне грустно от этой мысли.

Костя качает головой.

— Она остаётся здесь не только из-за детей, Марк.

Моё пятидесятилетнее сердце, покрытое ледяной скорлупой цинизма, делает нелепый, громкий удар под ребрами и я краснею.

Чтобы скрыть смятение, я снова хватаюсь за чашку с остывшим кофе, подношу её к лицу, делаю вид, что пью, но губы лишь касаются тёплого края. Глотать не могу.

Тактичный Костя, заметив мою неловкость, смотрит в сторону, давая мне время прийти в себя. Потом переводит тему.

— Марк, вы позволите мне почаще заглядывать в гости к маме? — спрашивает он, вновь глядя на меня. Немного хмурится. — И к Марине. Ваша дочь оказалась удивительной собеседницей, — теперь он улыбается, — и я ей пообещал, что мы наш увлекательный разговор продолжим завтра.

Я вскидываю бровь. Он не испугался того, что Марина в коме?

— В же согласны, — продолжает Костя, и в его тоне появляется лёгкий, почти озорной вызов, — что мужчина должен сдерживать обещания?

— Согласен, — киваю я и тоже улыбаюсь.