Олигарх и отчаянная разведенка

47

Машина мягко покачивается на поворотах, и я украдкой наблюдаю за Ильей через зеркало заднего вида.

Он сидит на заднем сидении с прямой напряженной спиной и смотрит вперед себя, сердито поджав губы.

На его коленях у него лежит контейнер с пирожками, а в крупных неловких руках он держит розовый термос с чаем.

Да, после долгих извинений перед моей мамой, Ленкой и передо мной, его наконец выпустили из чулана.

Мама тут же вручила ему контейнер с еще теплыми пирожками и термос с чаем, приговаривая: «Молодой растущий организм подкормить надо! нам в женихах задохлики не нужны.»

Леночка же, вся алая от смущения, торопливо вытолкала его в прихожую со словами, что Илье уже пора валить.

Он, запинаясь, пожелал ей сладких снов.

Затем они и Илья, и Лена покраснели еще сильнее.

Вот Илья и молчи всю дорогу. Пришел на разборки, а ушел с пирожками и чаем. Переваривает произошедшее.

Он тоже похож на отца. Те же резкие, скулы, темные, почти черные глаза под тяжелыми веками. Та же надменная линия черных бровей. Но волосы… Волосы у него другие — темно-каштановые, с явной волной, и несколько непослушных кудрявых прядей постоянно падают на лоб, придавая его строгому лицу какую-то юношескую, небрежную привлекательность.

Я оглядываюсь, прищуриваюсь на сына Марка Валентиновича, тяжело вздыхаю и отворачиваюсь к окну. За стеклом проплывают огни ночного города желтые, размытые и далекие.

Поправляю ремень безопасности на груди, чтобы немного ослабить давление.

Чует мое материнское сердце, что все эти красные щеки, украдкой брошенные взгляды, смущенные улыбки — это не просто так. Очень не просто так!

Марк Валентинович за рулем тоже молчит. Его мощные руки уверенно лежат на руле, профиль освещен призрачным светом приборной панели. Он хмурится, сосредоточенно глядя на дорогу, но я вижу, как его взгляд на секунду метнулся к зеркалу заднего вида.

Думаю, он таже почувствовал напряжение между нашими детьми при прощании.

Я потираю лоб. Потом оборачиваюсь к Илье. Он как раз осторожно, почти благоговейно, приоткрывает крышку контейнера, и запах вишни становится в машине гуще, слаще и насыщеннее.

— Моя дочка — приличная девочка, — говорю я четко, вкладывая в голос всю материнскую строгость. — И у нее сейчас на уме только учеба. Так оно и должно остаться. Она должна закончить университет.

Илья медленно поднимает на меня взгляд. Его темные глаза в полумраке салона кажутся огромными. Он глотает, и кадык на его шее медленно перекатывается.

— Ну, пусть заканчивает, — тихо отвечает он. — Я-то тут при чем?

Но по его взгляду, по этому мгновенному замешательству в зрачках я вижу — он все прекрасно понял.

молчит пару секунд, обдумывая мои слова, а потом вдруг с вызовом прищуривается.

— Так-то я тоже студент, знаете ли.

— Студент на грани отчисления, — сухо, не отрываясь от дороги, бросает Марк Валентинович.

Его голос звучит глухо, и в нем явно слышна давняя, привычная отеческая горечь.

— Вот, вот! — киваю я. — Знаем мы таких студентов! Только и думаете, как хороших, милых отличниц с пути истинного сбить!

Я прищуриваюсь еще сильнее, стараясь выглядеть грозно, и заявляю с нескрываемой угрозой:

— Не смей больше показываться на глаза моей дочке.

— Очень любопытно, — вдруг усмехается Марк Валентинович. Он бросает быстрый взгляд на меня, и в уголках его глаз собираются лучики мелких морщинок. — Значит, своего сыночка Косью ты завтра притащишь в гости к Марине…

— Это абсолютно разные ситуации! — громко и сердито возражаю я, в упор всматриваясь в его насмешливый профиль. — Мой сын — приличный, ответственный, работящий, заботливый молодой человек! А ваш?..

Я выразительно киваю головой в сторону заднего сиденья, где Илья, услышав этот спор, замер с полуоткрытым ртом и пирожком в руке.

— …сразу видно, что оболтус.

— То, что Илья оболтус, — медленно, с театральной грустью соглашается Марк, — я, конечно, спорить не буду. — Он делает паузу, и машина плавно заворачивает в незнакомый двор, петляя между высотками. — И поэтому я выражаю свою отцовскую надежду, что Лена, возможно… сможет его перевоспитать.

— Вот ей делать нечего, как перевоспитывать вашего оболтуса! — фыркаю я, скрещивая руки на груди.

— Ну, а вам тоже, похоже, было делать нечего, — неожиданно, с наглой усмешкой вступает в разговор Илья.

Я резко оборачиваюсь к нему. Он откусил от пирожка, жует, и на его губах блестит капелька вишневого джема. Выглядит при этом на удивление решительно.

— Вы вот решили перевоспитать моего отца, — говорит он, и в его голосе звучит смесь вызова и искреннего недоумения.

Я теряюсь. Рот открыт, чтобы парировать, но слов не нахожу.

Машина в этот момент мягко останавливается у подъезда двадцатипятиэтажки. Мотор тихо урчит. Илья, ловко действуя одной рукой, захлопывает контейнер, сует его в просторный карман своей темной куртки, зажимает недоеденный пирожок в зубах. Потом открывает розовый термос, делает глоток. Выглядит это одновременно и нелепо, и уверенно. Запихивает в рот остаток пирожка и опять жует, закручивая крышку термоса.

На прощание он подмигивает мне — нагло, весело, по-мальчишески. Распахивает дверь, выскакивает под ночное небо.

— Спасибо, что подвез, пап! — бросает он, хлопая дверью.

Мы с Марком, как завороженные, наблюдаем, как он бежит к подъезду, вдруг резко тормозит у крыльца. Снова возится с контейнером, достает еще один пирожок, зажимает его в зубах, прячет контейнер. Делает глоток из термоса, а затем исчезает за тяжелой железной дверью.

— Он же теперь точно полезет к моей Леночке, — тихо, с предчувствием беды выдыхаю я.

— Вы сами ему эту идею подали, — Марк пожимает плечами, переключает передачу, и машина медленно трогается с места. Он косится на меня, — Илья прав, — говорит он и его голос звучит глухо, но отчетливо. — Вы с Леной очень похожи в своем желании всех и вся перевоспитать.

Тут я понимаю, что мы снова остались одни. Чтобы скрыть внезапную неловкость и странное смятение, бормочу первое, что приходит в голову:

— Ваша жена… Пелагея этого точно не одобрит.

Он не отвечает сразу.

Машина выезжает на освещенную дорогу, и его лицо на миг озаряется потоками встречных фар. Он смотрит прямо перед собой, но губы его растягиваются в медленную, почти незаметную улыбку.

— Как же я жду того момента, — говорит он очень тихо, почти задумчиво, — когда ты начнешь называть Пелагею моей бывшей женой.

От его слов по спине пробегают мурашки.

— Почему? — слышу я свой собственный, чуть хриплый голос.

Марк поворачивает голову. Всего на секунду. Его темные глаза встречаются с моими в полумраке. В них нет насмешки. Я сейчас вижу в них дразнящую провокацию.

— Потому что тогда, — он медленно возвращает взгляд на дорогу, — ты позволишь себе гораздо больше… глупостей.

Он делает паузу.

— Если уж женатого мужика так, в саду, целуешь… — он бросает на меня еще один быстрый и игривый взгляд, — то что же ты сделаешь с неженатым?