Олигарх и отчаянная разведенка

29

— Виктор, будь добр, позови Наталью на беседу со мной, — говорю я и одёргиваю полы пиджака, сажусь за массивный дубовый стол в моё глубокое кресло.

Оно принимает меня с едва уловимым скрипом, будто ворчит на мой вес.

Уже шесть часов вечера. За окном легкие сумерки. Скоро ужин, и у меня только-только перестала раскалываться голова. Наконец-то я готов поговорить с Натальей.

О вчерашнем ночном недоразумении, которое приключилось между мной и Натальей, я больше не вспомнил никаких подробностей.

Только обрывки: тёмный коридор, её испуганные глаза, вкус её губ — горьковатый с нотками ментола. И всё.

А сама она со мной сегодня не пыталась никаким образом заговорить или как-то спровоцировать на диалог. Избегала моих взглядов. Старалась не попадаться мне лишний раз.

И я делаю вывод, что всё же между нами была… страстная ночь любви.

Проклятье.

Ну не в моём возрасте создавать себе такие проблемы с нянями! Я закрываю глаза и медленно выдыхаю. Стараюсь вместе с выдохом избавиться и от чувства стыда перед Натальей, и от смущения.

Да, да.

Я почему-то смущён тем, что ночью, в беспамятстве, затащил няню в койку. Я, в конце концов, всё ещё женатый мужчина.

Нельзя так поступать. Я должен извиниться перед Натальей, обрисовать ей ситуацию: что я был невозможно пьян, что я ничего не помню и что…

Что? Что, черт возьми? Что я дурак? Что я не умею пить и что эту ночь Наташе надо забыть?

Но я определённо должен извиниться и объясниться перед Натальей.

Ей, наверное, будет нелегко работать теперь рядом со мной.

Проклятье. Неужели придётся искать новую няню?

— Марк Валентинович, — напряжённый и строгий голос Виктора вырывает меня из моих угрюмых мыслей.

Я открываю глаза и в ожидании смотрю на моего управляющего, который замер у приоткрытой двери.

— Я хотел вам сказать кое-что о Наталье, — заявляет он.

— Витя, я тяжело вздыхаю, — избавь меня от причитаний.

— Я всего лишь хотел сказать, что вы угадали с выбором няни, — лицо Виктора выражает совершенно ничего. — За детей она готова отгрызать лица. Даже моё.

Высказав своё равнодушное одобрение Наталье, Виктор кивает и выходит, бесшумно прикрыв дверь.

Я откидываюсь назад на спинку кресла и начинаю раскачиваться. Буравлю взглядом потолок с лепниной в виде дубовых листьев.

Странно, но сейчас меня совершенно не тянет пить.

Я будто за эту ночь смог действительно смириться с мыслью, что мы с Пелагеей разводимся.

Смириться со своим разочарованием в жене, которую любил и баловал долгие годы.

Я принял своё фиаско в семье.

Я знаю, что Пелагея и мои сыновья сейчас попытаются при разводе разделить всё.

Имущество, бизнес, недвижимость.

Они пожелают откусить кусок побольше и послаще, и они действительно верят в то, что у них есть на это право.

И если ещё вчера я был готов при разводе полностью отдать всё заработанное, всё нажитое, всё то, чего я добился за эти годы, то сейчас я вдруг понимаю: у меня есть дочь, которую всё же надо ставить на ноги. Не знаю как, но пора бы ей просыпаться.

У меня есть трое внуков, которых я обязан обеспечить хорошей, безбедной жизнью, образованием и многими другими благами, которых они были лишены все это время.

Сегодня я пришёл к выводу, что нужно моих сыновей действительно щёлкнуть по носу.

А Пелагее я напомню, что я всё же не мальчишка, который распустит нюни и ради неё снимет последнюю рубашку.

Нет. Больше не сниму.

Она получит то, что ей причитается по закону, но не больше. Я не позволю ей и моим жадным сыновьям разорить меня и оставить ни с чем.

Я уверен: когда Пелагея поймёт, что после развода она не получит то, на что она сейчас раскрыла свою красивую хищную пасть, то она прибежит. Она вернётся. Она начнёт вилять хвостиком, она вновь станет ласковой и любимой кошечкой.

Но… но я её не приму.

Мы прошли точку невозврата.

— Марк Валентинович, — слышу я тихий голос Натальи.

Перевожу взгляд с высокого потолка на няню, которая заходит бесшумной поступью в кабинет и прикрывает за собой дверь.

— Вы хотели меня видеть? — спрашивает она.

— Да. Нам надо серьёзно поговорить, — заявляю я.

А у меня самого в груди сердце неожиданно пробивает один мощный и громкий удар. Я понимаю, что я неловко взволнован перед разговором с няней.

— О чём же? — Наталья медленно проходит к креслу, которое стоит перед моим столом. Но она не спешит садиться.

Она устанавливается рядом с кресло и кладёт на спинку руку. Едва заметно прищуривается.

В её простом, невыразительном лице я неожиданно замечаю тень лисьей хитрости.

Или мне показалось?

Я хмурюсь.

Нет, не показалось. Глаза у неё стали будто чётче и оживлённее, чем я видел их прежде. Серые, внимательные, с лёгкой искоркой лукавства в глубине зрачков.

Хмурюсь сильнее.

Я сейчас вижу лицо Натальи намного чётче, чем прежде. Будто до сегодняшнего разговора весь её образ для меня был просто размытой серой тенью. А сейчас… сейчас она стоит передо мной живая.

Не функция, а… женщина.

— Наталья, вы прекрасно знаете, о чём нам стоит поговорить, — мой голос опять звучит резко и грубо. Дальше уже следует настоящий злой приказ. — Садитесь.

— Простите, Марк Валентинович, ну я, пожалуй, постою, — отвечает она, и в её голосе я слышу лёгкую, едва уловимую дрожь воинственности.

Неужели у нас всё было настолько жёстко, что теперь она сидеть не может?

Ну… я пьяный вряд ли себя контроллировал…

Так. Она теперь сидеть не может, а я ничего не помню.

Проклятье вдвойне.

— Наталья, — начинаю я. Стараюсь говорить тихо и спокойно.

Замолкаю, потому что воображение начинает рисовать слишком яркие картинки прошедшей ночи.

Наташа тоже молчит. Только брови чуть-чуть ползут вверх.

— Марк Валентинович, я вас очень внимательно слушаю, — терпеливо вздыхает она.