Олигарх и отчаянная разведенка

30

Я переступаю порог кабинета Марка Валентиновича. Здесь пахнет старым деревом, дорогой кожей и холодом.

Марк сидит за массивным дубовым столом. Спина прямая, пальцы сцеплены перед собой. Его лицо в свете настольной лампы кажется ещё более резким, высеченным из гранита. Седые пряди у висков, нахмуренные брови…

Умела бы я рисовать, то написала бы его портрет, потому что его сечас образ достоин быть запечатленным.

— Садитесь, Наталья, — говорит он.

Если я сяду, я окажусь намного ниже его. Буду смотреть на него снизу вверх, как подчинённая. Как просительница. Как та самая «потасканная жизнью нянька».

Нет уж. Хватит.

Я останавливаюсь рядом с этим креслом, кладу ладонь на его прохладную, кожаную спинку. Моя спина выпрямляется сама собой.

Я отказываюсь выполнять его приказ.

Он откидывается в кресле. Скрещивает руки на могучей груди. Его белая рубашка безупречна.

— Я хотел с вами переговорить о прошедшей ночи, — заявляет он, и в его голосе, помимо привычной угрюмости, я слышу что-то новое — растерянный гнев. Смущение, которое он пытается задавить властностью.

Я открываю рот, чтобы сразу всё прояснить — сказать, что ничего страшного не произошло, что это был просто пьяный бред и нелепый поцелуй.

Но он резко вскидывает руку, останавливая мой порыв повелительным жестом. Его ладонь, широкая, с выпуклыми венами, замирает в воздухе. грозит пальцем.

— Молчать, женщина, — рявкает он. — Я ещё не закончил.

Я смыкаю губы. Приподнимаю одну бровь. Ну что ж, слушаю.

Он опускает руку, тяжело вздыхает, и его ноздри раздуваются.

Кажется, он даже чуть покраснел. Потом, неожиданно, отталкивается руками от стола и поднимается. Его тень, огромная и угловатая, падает на полки с книгами позади него. Он обходит стол и останавливается напротив меня, в двух шагах.

Я вынуждена слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Он действительно высокий. И мощный. Но я не боюсь.

— Я признаю, — начинает он, и его голос звучит глухо, — что прошлой ночью ситуация… вышла из-под контроля. — Он делает паузу, его взгляд буравит меня, — да, вышла из-под контроля, — повторяет он, и губы его искривляются в гримасу, похожую на попытку улыбки. — Мягко сказано, раз у вас сейчас есть… проблемы.

— Какие? — уточняю я.

Он снова замолкает, подбирая слова. Его взгляд скользит по мне, задерживается на моей талии, на моих бёдрах, и в его глазах читается какое-то странное, почти диагностическое внимание.

— Проблемы со стульями, — наконец выдавливает он. — И креслами. И с другими… предметами мебели, на которых предполагается сидеть.

Я медленно моргаю. Раз, другой. Мой мозг с трудом расшифровывает смысл его слов.

Внутри всё замирает, а потом взрывается тихим, истерическим смехом. Он думает, что… что из-за его «дикой страсти» я теперь не могу сидеть? Что он… что мы… о господи.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться ему прямо в лицо.

— Я знаю, — продолжает он более мрачно, — что могу терять контроль. И что в таком состоянии бываю очень… — он ищет слово, — напористым. Грубым. Но, Наталья… — он делает шаг ближе, и теперь я чувствую его дыхание на своём лбу. — Всего этого я не помню.

И в его голосе, в этой хриплой констатации, звучит неподдельное, почти детское недоумение. И стыд. Он действительно ничего не помнит. И решил, что самое страшное, что могло произойти, — это то, что он меня… ну, скажем так, изрядно помял.

— Вы… совсем ничего не помните? — спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло от сдерживаемого хохота.

Он поджимает губы, отчего его борода выступает вперёд, и отрицательно качает головой. Потом, с видом человека, заключающего неприятную, но необходимую сделку, говорит:

— Я могу предложить вам за эту ночь денежную компенсацию. — Он скрещивает руки на груди, и мускулы под тканью рубашки напрягаются. — Назовём это… премией. За моральный ущерб и неудобства.

Тишина в кабинете становится звенящей. Я смотрю на этого могучего, седого, невероятно наивного мужчину и медленно выдыхаю.

— То есть, — говорю я очень медленно, растягивая слова, — вы сейчас решили откупиться от меня? Как от… проститутки?

Он морщится.

— Я просто не хочу, чтобы у вас были какие-то… иллюзии насчёт меня, — хмурится он, раздражённо приглаживая ладонью непослушную прядь волос. — И чтобы это как-то не повлияло на вашу работу с детьми.

И вот тут во мне просыпается маленький, озорной бес. Рисковая львица, как я сама себя назвала. Да и как не подразнить Марка, если он сам даёт такой прекрасный повод?

Я опускаю глаза, делаю вид, что рассматриваю узор на персидском ковре под ногами. Потом поднимаю на него взгляд, и в голосе моем появляется лёгкая, искусно подделанная дрожь.

— Так, значит… всё, что вы говорили… это была ложь? — шепчу я.

Марк Валентинович замирает. Он молчит несколько секунд, и я вижу, как в его голове лихорадочно крутятся шестерёнки. Он пытается вспомнить, что же он мог такого наговорить?

— А что я вам сказал? — хрипло выдавливает он.

Ну, держись, дедуля. Может быть, я пожалею о своей провокации, но я не стану ей сейчас сопротивляться.