Олигарх и отчаянная разведенка

22

— Я волнуюсь, — тихо признаюсь дочке по телефону и неторопливо иду по мрачному коридору. — Несколько дней его уже нет.

— Мам, ну, может быть, пусть нафиг и не появляется, раз он такой противный.

Мои шаги по мягкому ковру беззвучны.

Чувствую себя призраком.

— А вдруг что-то случилось? — предполагаю я, останавливаясь у высокого окна с тяжёлой портьерой.

За стеклом — ночь, чёрная и густая.

— Ну что могло случиться? — вздыхает дочка на той стороне. В трубке слышно, как она что-то откусывает и медленно жуёт. — А остальные, что говорят?

Я пожимаю плечами, будто Леночка сейчас может меня видеть.

— Да ничего не говорят. Фыркают, чтобы я не лезла не в своё дело.

Прикрываю на несколько секунд глаза. Через секунду продолжаю путь.

— Тут меня не очень любят.

— Может быть, ты зря согласилась на эту работу? — дочка чем-то шуршит, а затем я снова слышу хруст.

— Ну, теперь я уж никуда не уйду, — мрачно говорю я, шагаю в сторону лестницы. — Я не смогу детей оставить одних. Очень их жалко.

— Уйду только тогда, когда их мама очнётся…

— А очнётся ли? — с сомнением, с горьким с сомнением спрашивает Лена.

— Очнётся. Никуда не денется, — строго, без колебаний, обещаю я. — Выбора у неё нет. Заставлю. Что-нибудь придумаю.

— Мама, ты в своем репертуаре.

— Ладно, солнышко, — перехожу на ласковый шёпот. — Ложись спать. Тебе завтра рано утром на пары. Бабушка не сильно капризничает после больницы?

— Нет. Она бодрячком, — дочка смеётся. — Даже с подготовкой на пары мне помогает. Сегодня вообще была очень весёлая и говорила, что ей сон хороший приснился.

— Да, приснился, — слышу хрипловатый голос мамы прямо в трубку. Я опять слышу в ее голосе привычную для нее хитринку. — Мне приснилось, как я весело отплясывала на твоей свадьбе, Наташа.

— Господи, я уже думала, что я в том возрасте, когда от меня отстанут с разговорами о замужестве, — фыркаю я, но губы сами растягиваются в улыбку.

Дочка смеётся, мама смеётся, и я сбрасываю звонок, подходя к лестнице. Там, внизу, у стены, над высокой консолью из тёмного дерева, возится с письмами Виктор.

При свете единственной бра его лицо кажется восковым и неживым. Пальцы с безупречно подстриженными ногтями быстро сортируют конверты.

— Уложили детей, Наталья? — по-хозяйски, не глядя на меня, спрашивает он.

Вот ещё почему я волнуюсь за Марка, который не появлялся дома уже четвёртые сутки.

Виктор начинает с каждым днём наглеть всё больше и больше. Теперь его любое указание звучит для меня высокомерным и наглым приказом. Скоро он решит, что он вовсе не управляющий, а хозяин дома.

— Вы бы не могли со мной поделиться информацией, где пропадает Марк Валентинович? — игнорирую вопрос Виктора.

Виктор тоже презрительно игнорирует меня. Вновь начинает перебирать письма: часть он откладывает в стопку на консоль, а другую, поменьше, оставляет в руке.

Вдруг в высокие окна холла бьёт жёлтый, резкий свет фар, и я слышу, как по гравию подъездной аллеи шуршат шины.

Неужели Марк вернулся?

Я в нетерпении спускаюсь на несколько ступеней и замираю, крепко схватившись за холодные перила. А Виктор даже не дёргается. Часть писем он быстро и ловко прячет в ящик консоли. Другую — продолжает держать в руках, медленно разворачивается в сторону входной двери.

Мне кажется, что мы ждём целую вечность, прежде чем тяжёлая дубовая дверь со стеклянными вставками у верхнего края с глухим стуком распахнётся.

На пороге дома появляется Марк.

У меня сердце подскакивает к глотке, потом ныряет куда-то в живот и начинает подпрыгивать там.

Я сжимаю перила крепче, до боли в суставах, и прикусываю кончик языка, чтобы успокоиться.

Марк неожиданно пошатывается в сторону, и он выставляет вбок руку, чтобы схватиться за косяк. Пальцы впиваются в дерево.

Я понимаю: хозяин этого дома пьян. Непростительно пьян.

Его тёмная рубашка небрежно заправлена в брюки и закатана к локтям, ворот расстёгнут на несколько пуговиц. Седые волосы, всегда идеально уложенные, теперь взъерошены. Борода за эти несколько дней потеряла форму и стала неухоженной, небрежной.

Глаза у Марка в полумраке холла горят недобрым, мутным огнём. Он сейчас точно похож на дикого, загнанного и разъярённого зверя.

Мне надо уходить. Мне надо исчезнуть, пока он не заметил меня.

— Добрый вечер, Марк Валентинович, — отстранённо и вежливо здоровается Виктор.

Марк рычит ему что-то невразумительное, низкое, и делает тяжёлый шаг вперёд, оттолкнувшись мускулистой, мощной рукой от косяка. Он на секунду закрывает глаза, мотает головой, будто пытается отогнать опьянение, а после проводит ладонью по лицу и вновь делает шаг в сторону лестницы.

От него на всю прихожую тянет тяжелым перегаром, смешанным с запахом пота и дорогого одеколона — дерево и перец.

Виктор откладывает оставшиеся письма и делает движение в сторону Марка, но тот громко и басовито рявкает на него:

— А ну стоять, где стоишь! Я сам… — он делает глубокий, шумный вдох, вновь пошатывается и заканчивает: — Сам дойду. Надоели… Какие все заботливые сволочи вокруг…

Виктор лишь коротко кивает, и его тень бесшумно скользит в сторону гостиной. Он сейчас взял и сбежал.

Марк тем временем подходит к лестнице, опирается о перила, тяжело дышит, глядя на ступени, и глухо ругается себе под нос. Потом он неожиданно икает, усмехается своим мыслям и медленно выдыхает несколько слов:

— Да пошло оно всё к чёрту…

Затем он поднимает взгляд и прищуривается на меня.