Олигарх и отчаянная разведенка

28

Марк

— А ты уже сегодня целовал няню?

Хитрый, звонкий голосок Маши пронзает мою черепную коробку, будто раскалённой спицей.

Я замираю, вилка с кусочком омлета застывает на полпути ко рту. Голова пульсирует тяжёлой, глухой болью, от которой дёргается правый глаз. Что она сказала? О чём меня спрашивает эта наглая малявка?

Я медленно опускаю вилку на тарелку. Поднимаю взгляд на Машу. Она сидит напротив, на на двух подушках, и смотрит на меня огромными синими глазами, полными неподдельного любопытства.

Ира рядом с ней хихикает в ладошку, а потом переглядывается с Дениской. Тот в ответ густо краснеет, утыкается взглядом в свою тарелку и яростно ковыряет вилкой в омлете.

— Что значит — «целовал няню»? — спрашиваю я, прищуриваясь.

Голос хрипит. Я чувствую, как по спине пробегает холодный, липкий пот. Столовая залита утренним светом, который льётся из высоких окон и бьёт прямо в глаза. Слишком ярко. Слишком гсильно пахнет кофе, маслом и зеленью.

Слишком отчётливо стучит моё собственное сердце где-то в висках.

Маша растерянно хлопает ресницами. Её пухлые губки складываются в серьёзную линию.

— Ну, как ты вчера её ночью целовал, — заявляет она с детской, незамутнённой прямотой. — Сначала похрюкал ей в лицо, порычал. Потом поцеловал. Потом опять похрюкал.

Замолкает на несколько секунд.

Она высовывает язык и расплывается в улыбке.

— Всю нашу няню обслюнявил.

— Фу, — бубнит Дениска.

В голове что-то щёлкает. Вспышка. Короткая, обрывочная. Тёмный коридор. Тусклый свет бра. Запах перегара, дерева и своего же пота. И… Наталья. Её испуганные глаза. Её губы…

Я резко закрываю глаза, накрываю лицо ладонью. Боль в висках нарастает, пульсирует в такт сердцу. И вместе с ней — новые обрывки. Яркие, резкие, неуклюжие.

Я целую её. Целую грубо, по-пьяному, по-зверски. Чувствую под пальцами её кожу на щеке — горячую, бархатистую. Слышу её прерывистое дыхание. Вкус её губ — какой-то чужой, женский, с лёгкой горчинкой зубной пасты…

Тьма.

Новая вспышка. Я уже в спальне. Стою, пошатываясь, а она помогает мне стянуть рубашку. Её пальцы дрожат, касаются моей груди. Я что-то бормочу. Глупое, пьяное. Она не отвечает. Только смотрит…

Тьма.

И потом — тёплая ладонь на моей спине. Мягкая, успокаивающая. Проводит по коже один раз.

Я открываю глаза. Свет снова бьёт в зрачки, и я морщусь.

— А потом вы с ней спали на одной кровати, — раздаётся голос Иры. Она не моргает, глядя на меня с другого конца стола. Её серо-голубые глаза — серьёзные, изучающие. — Дедуля, а какие тебе снились сны рядом с няней?

Что? Я… переспал с Натальей?

Мысль ударяет с такой силой, что я почти физически чувствую толчок под рёбра. Неужели?

Переспал и, по сути, ничего не помню. Не помню самого главного. Не помню ни её тела, ни её взгляда в тот момент, ни её… стыда? Согласия? Отчаяния?

Чёрт. Чёрт! Нельзя так много пить.

Каждый раз, когда я позволяю себе расслабиться, влить в себя литры дорогого пойла, всё так и заканчивается. Беспамятством. Глупыми поступками. Жестокими ошибками, которые потом преследуют тебя десятилетиями.

Какая ирония. История повторяется. Горькая, пьяная усмешка подкатывает к горлу.

Тридцать лет назад. После очередной капризной истерики юной, непростительно прекрасной Пелагеи я тоже психанул.

Молодой, горячий, энергичный Градов Марк напился.

И тогда, в поисках утешения, в поисках глупого мальчишеского отчаяния, я связался со своей бывшей одноклассницей. Она была в меня влюблена.

И я тоже не особо помню, что тогда произошло. Утром я просто оделся, ушёл и даже не попрощался. Через пару месяцев мы с Пелагеей вновь сошлись, и я забыл.

Забыл об однокласснице, забыл о той своей отчаянной попойке, в которой мне хотелось уничтожить весь мир. А в итоге… через тридцать лет я узнал, что у меня была дочь. Всё это время. У меня была дочь.

— Дедуля опять грустный, — опечаленно шепчет Маша.

Я перевожу на неё взгляд. Хочу открыть рот. Хочу сказать, чтобы она сейчас не лезла ко мне со своими глупыми вопросами, чтобы не доставала, не надоедала, чтобы сидела и молча ела.

Но не могу. Не могу выдавить из себя ни звука. Потому что в её огромных, синих глазах, таких похожих на глаза её бабушки, вдруг вспыхивают слёзы. Настоящие, крупные, блестящие.

— Дедуля… Дедуленька, — шепчет она, и её голосок дрожит. — Не грусти… А то я тоже буду грустить.

Она откладывает вилку с тихим звоном. Потом отодвигает свой стул — скрип дерева по паркету. Ловко спрыгивает на пол. И решительно, мелкими шажками, топает в мою сторону. Её туфельки с красными бантиками шлёпают по паркету.

Через пару секунд она уже на моих коленях. Её маленькое, тёплое тело уютно устроилось, ручонки обвились вокруг моей шеи. Она прижимается щекой к моей груди и затихает.

— Просто дедулю надо обнять, — сипит она прямо в рубашку.

И происходит что-то необъяснимое. Что-то в груди… прямо под тем местом, где прижалась её голова… будто трескается.

Расходится тонкими, острыми нитями, которые впиваются куда-то глубоко, в самое нутро. Я аж задерживаю дыхание.

Я машинально поднимаю руку. Кладу ладонь на её спину. Чувствую под тканью хрупкие лопатки, ровное, спокойное дыхание.

Поднимаю взгляд. И вижу в просвете между дверьми столовой — удивлённое, бледное лицо Натальи.

Наши взгляды встречаются. Её глаза широко распахнуты, в них мелькает что-то сложное — испуг, стыд, жалость? Она торопливо смахивает пальцами что-то с щек… Слезы.

Резко отшатывается назад, исчезая из поля зрения.

Маша вздыхает мне в грудь — глубоко, по-детски уставше. Я приобнимаю её чуть крепче. И в голове, из самых глубин подсознания, всплывают всего три слова.

«Всё будет хорошо».

Не мои слова. Вчерашний шёпот в темноте.

Ну, почему я ничего не помню?!