Олигарх и отчаянная разведенка

9

Комната Дениски не похожа на детскую мальчика.

Я замираю у приоткрытой двери, за которой царит тишина.

Свет из-за нее льется тусклый, приглушенный. На тумбочке у кровати горит маленькая лампа под строгим абажуром, отбрасывая на стену неровный круг света.

Я прислушиваюсь. Ни единого звука. Затем, затаив дыхание, заглядываю внутрь.

Очень сдержанные, холодные тона — серый, темно-синий, бежевый. Идеальный, стерильный порядок.

Кровать застелена так, что хоть линейку прикладывай, на письменном столе лежат одинокие учебники, выстроенные в линию.

Ни машинок, ни плакатов с супергероями, ни даже рисунка на стене. Полная аскеза. Без лишнего «шума для глаз», как говорят дизайнеры.

Дениска не спит.

Он сидит на кровати, поджав по-турецки ноги в строгих синих пижамных брючках и такой же рубашке. На его коленях лежит толстая книга, а на лице — сосредоточенная, взрослая гримаса. Он медленно с тихим шуршанием перелистывает страницу.

— Уходи, — говорит он, не отрывая глаз от текста и хмурясь, будто я помешала ему решать сложнейшую математическую задачу.

Я перехватываю стакан теплого молока другой рукой и бессовестно захожу в комнату.

Дверь с тихим щелчком закрывается за мной.

— Твои сестры уже каждая выслушала по сказке, выпили по стакану молока и теперь сладко спят. — Я делаю паузу, чтобы усилить эффект, и добавляю уже прямо у его кровати: — Сейчас твоя очередь.

Дениска, совсем как его дедушка, сердито и раздражённо захлопывает книгу.

— Мне не нужны сказки и молоко! — возмущенно смотрит на меня его бледное, серьезное личико. — Сказки — и молоко — для маленьких детей. А я не маленький, — строго заявляет он, и в его голосе те самые, узнаваемые нотки властности, которые я слышала от Марка Валентиновича.

Ну, я тётка упрямая. Поэтому я подхожу вплотную к кровати, ставлю стакан с теплым молоком на тумбочку и сажусь на самый край матраца.

Я заглядываю в сердитое лицо и тянусь к книге, которую Дениска читал.

Он не позволяет мне её взять. Резким движением он подхватывае её и прячет под подушку, но я успеваю заметить на обложке нарисованного рыцаря на красивом белом коне.

Название я не успела увидеть, но я все равно понимаю — Дениска читал какую-то сказку.

Вот же маленький притворщик!

— Ты такая непослушная! — обиженно говорит Денис и зло щурится на меня, складывая ручки на груди.

Вылитый дед.

— Я просто очень люблю рассказывать сказки, — признаюсь я. — И потому что мне очень… мне очень хотелось рассказать тебе сказку про сердитого, злого и очень, очень колючего ёжика.

Я прищуриваюсь на Дениску. Он затихает на «про очень колючего ёжика».

— Но у этого ёжика было очень мягкое, пушистое и нежное пузико, — продолжаю я заговорщицки, — которое он никому, никому не показывал.

— Фу, какая глупая сказка, — фыркает Дениска, но его глаза уже не такие сердитые. В них промелькнула искорка любопытства.

— А ты бы какую тогда сказку рассказал?

— Я бы рассказал, что этот ёжик был смелым воином! — глаза Дениски вспыхивают вызовом. — И он отправился в великое путешествие к сильному волшебнику, чтобы попросить…

Он резко замолкает. В его глазах на секунду загорается уже не вызов, а страх, дикая печаль, тоска. Такая глубокая, что я вся обмираю.

Он поджимает губы, торопливо, почти панически, прячется под одеяло. Вместе с головой. Из-под горки одеяла доносится его приглушенный, но властный шепот:

— Всё, я сплю. Спокойной ночи.

Я сижу и смотрю на на одеяло под которым спрятался мальчик с ранено-гордым сердцем. Наверное, любая другая няня ушла бы и оставила ребёнка наедине с его демонами, но я сейчас действую по большей части как мать.

Я осторожно ложусь на кровать поверх одеяла и обнимаю.

— Так о чем смелый ёжик попросил бы великого волшебника? — тихо спрашиваю я.

Он зло брыкается.

— Отстань!

— Не отстану, — тихо говорю я и прижимаю его к себе крепче, чувствуя под тканью пижамы и одеяла его хрупкие плечи. — Все будет хорошо, Денис. Я рядом.

По его телу проходит судорожная волна истерики. Он весь вздрагивает.

Слышу, как он глухо всхлипывает, пытаясь подавить рыдания, а после утыкается лицом в подушку, стараясь сделать это бесшумно.

Я вздыхаю и продолжаю его обнимать. Крепко-крепко, как когда-то обнимала своих детей, когда им было больно и страшно.

Я больше не задаю вопросов. Я просто лежу и обнимаю Дениску, который постепенно затихает, его дыхание становится ровнее и глубже, а тело обмякает. Он засыпает. Я вслушиваюсь в его размеренное дыхание, в этот тихий, беззащитный звук.

Осторожно, чтобы не разбудить, убираю край одеяла с его головы, чтобы ему дышалось легче. Целую его в висок, чувствуя под губами мягкие, детские волосы и тонкую, горячую кожу. Затем аккуратно, бесшумно сползаю с кровати.

Подхватываю стакан с остывшим молоком и на носочках иду к двери. Прежде чем выйти, я предварительно выглядываю в щель.

И не зря.

Потому что в метре от двери, в тени коридора, неподвижный и громадный, притаился мрачный хозяин дома.

Сердце у меня замирает, а потом принимается колотиться с бешеной скоростью.

Вот черт! Хочу спрятаться обратно в комнату Дениски и уже начинаю прикрывать дверь, но Марк Валентинович делает резкий выпад вперёд. Его рука, сильная и жилистая, хватает ручку и с силой дёргает её на себя, вынуждая меня все же выйти к нему в коридор.

Он молча, с тихим щелчком, прикрывает дверь в комнату внука. Я, чувствуя себя пойманной с поличным, медленно и крадучись разворачиваюсь и делаю первый шаг, чтобы унести ноги.

Сделаю вид, что его тут нет.

— Стоять, — шепотом приказывает он.

Конечно же, я останавливаюсь. Почему-то его приказам я не могу сопротивляться.

Останавливаюсь и стою к Марку Валентиновичу спиной. Пытаясь успокоить бешеный ритм сердца, я делаю глоток остывшего молока.

— Вы слишком любопытны, — говорит Марк Валентинович. Его шаги бесшумны по мягкому ковру, но я чувствую, как он подходит ко мне со спины.

Он так близко, что я ощущаю волны жара, исходящие от его мощного тела, и снова этот терпкий, сложный аромат — дерево, перец и немного мускуса. Видимо, немного вспотел при ссоре с женой.

Я делаю новый глоток молока и смотрю перед собой в темноту коридора. Мне нечего сказать в своё оправдание. Я, правда, очень любопытная женщина.

— Не надо задавать в этом доме лишних вопросов, — глухо говорит Марк Валентинович.

Я медленно разворачиваюсь к нему лицом. Прижимаю почти пустой стакан с молоком к груди и поднимаю на него взгляд. В полумраке его лицо кажется еще более рельефным и суровым.

— Можно я задам два последних вопроса? — выдавливаю я, чувствуя, как дрожит мой голос.

Марк Валентинович вскидывает бровь.

— Потому что тогда я не засну, — слабо улыбаюсь я. — А чтобы няня хорошо выполняла свои обязанности, она должна хорошо спать.

— Два вопроса, — уточняет он.

Его голос низкий, без единой эмоции.

Я торопливо киваю и тихо спрашиваю, боясь пропустить хоть слово: — Марина… это мама ваших внуков?

Я делаю вдох, набираясь смелости для второго, и задаю его: — И раз ваша жена говорит, что Марина где-то «здесь»… — я задумываюсь на несколько секунд, хмурюсь и вновь поднимаю взгляд на Марка Валентиновича, — она здесь, но не в состоянии ухаживать за детьми, так?

Он смотрит на меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

— Ответ положительный на оба ваших вопроса, — холодно и равнодушно отвечает он. — Больше я не желаю слышать от вас вопросов.

Я облизываю пересохшие губы. Иду ва-банк. Я же рисковая львица.

— Тогда у меня теперь не вопрос, Марк Валентинович, а просьба. — Я с силой сжимаю стакан. — Я хочу увидеть Марину.