Олигарх и отчаянная разведенка

21

Если Пелагея сейчас мягко улыбнется и скажет «хорошо, Марк, я с тобой»... то от этого чуда даже Марина очнется.

Вот такая детская, дурацкая надежда живет во мне.

— Нет. Не пойду, — говорит Пелагея четко. И прищуривается.

Я вижу — она почувствовала надо мной власть. Раз я приперся сюда, раз я кричу и уговариваю — значит, она выигрывает. Значит, она может диктовать условия. Она думает, что разговоры о разводе, которые ведет наш сын, меня напугали.

— И на моей стороне, — тихо добавляет она, — наши сыновья. И даже... твои родители.

— Ну, мои родители всегда были на твоей стороне, Пелагея, — горько усмехаюсь я. — тебя понял, — медленно киваю я, не отрывая взгляда от ее холодных, прекрасных, ненавистных глаз. — Я запомнил твои слова. И, Пелагея... сейчас был именно тот момент, когда ты за все эти годы... сильнее всего была мне нужна. Как жена.

Вот сейчас, на долю секунды, в ее глазах мелькает что-то. Искра сомнения? Но тут же гаснет, и вновь в моей жене горит женское высокомерие и обида.

Пелагея фыркает — коротко, презрительно — и отворачивается к окну, демонстративно показывая мне свой идеальный профиль.

Всё. Это всё.

Я распрямляюсь. В висках стучит. Всё тело напряжено до дрожи, я с трудом сдерживаю дикое желание крушить всё вокруг.

Похоже, моя жена — из тех женщин, что привыкли только брать. Требовать. Никогда — отдавать. Никогда — идти на уступки.

И вот к чему привел мой выбор. Тот, что я сделал больше тридцати лет назад, очарованный ее красотой и царственным обоянием. К горькому, тошнотворному разочарованию.

--- Пелагеюшка, — слышу я сзади шёпот матери, — ну сейчас ты немножко... перегнула.

Не оборачиваясь, я тяжелыми шагами выхожу из гостиной в просторный, выложенный черным мрамором холл.

Останавливаюсь у подножия широкой лестницы, хватаясь рукой за холодную, резную балясину. Дышу. Просто дышу, пытаясь загнать обратно эту черноту, это бешенство.

И слышу сверху шаги. Медленные, неспешные. Поднимаю голову.

На середине лестницы замирает мой брат. Михаил. Он стоит, заложив руки в карманы брюк из темно-серой шерсти.

Видимо, приезжал к отцу.

— Ооо, кого я вижу, — растягивает он. — Какая неожиданность, Марк. Хотя… Нет. Мы тут все знали, что ты прибежишь за Пелагеей.

Он спускается еще на пару ступеней. От него пахнет доносятся парфюм с нотками табака и цитрусов.

— И наш отец очень тобой недоволен, — скалится он. Улыбка становится уже не просто насмешливой, а ожесточенной, злой. — А то он обычно мной недоволен, но мы теперь с тобой в одной корзине.

— Миша, я тебе сейчас в рожу дам, — тихо, почти беззвучно клокочет у меня в груди.

Я не спускаю с него глаз. Мы с братом делили одну утробу, и мама говорила, что мы драки устраивали даже в ее животе.

— Вспомним старые добрые времена? — Он спускается вровень со мной и прищуривается. Глаза — такие же, как у отца, хищные и жадные. — Слушай, а может, теперь папа исключит тебя из завещания, как думаешь? И оставит только твоих сыновей? Это бы многое объяснило, почему они сейчас так... возмущены. И так активно раскачивают лодку перед нашим папулей.

Я смотрю на него.

Даже не верится, что мы с ним сначала делили игрушки между драками, а потом — бизнес, пока не пришлось разделить и его, чтобы не перегрызть друг другу глотки.

— Думаешь, мне не насрать на завещание отца? — глухо спрашиваю я.

Разочарование в в жене, в семье становится еще глубже, еще чернее. Оно заполняет все внутри, вытесняя даже ярость.

--- Зато твоим акулятам — не насрать, — Михаил вновь расплывается в жуткой, жестокой улыбке. Он наклоняется ко мне, и его дыхание, пахнущее кофе, бьет мне в лицо. — Они почуяли кровь, братец. И это — твоя кровь. Упустил ты сыновей, раз они пошли против тебя.

Он хлопает меня по плечу — притворно-дружески, с преувеличенной силой — и неспешно идет в сторону входной, на ходу насвистывая какую-то беспечную мелодию.

— Зачем ты к отцу приходил? — спрашиваю я.

Миша останавливается и оглядывается.

— Что за вопросы, Маркуша? — хмыкает. — Ты же все прекрасно понял. Раз ты не в милости, то теперь можно передо мной помахать морковкой… Ой, возможностью вернуться в наследство.

— Но вы оба мое разочарование, — раздается мрачный недовольный голос отца наверху лестницы.

Я поднимаю взгляд. Моему отцу уже под восемьдесят, но осанку он держит прямую. Сухое лицо покрыто темными пигментными пятнами, а костлявая рука опирается о трость.

— Сколько я на вас сил потратил, и все впустую, — говорит он. — Два дурака уродились.

— Что ты опять натворил? — спрашиваю я Мишу.

Он оглаживает волосы с сединой, а затем его ладонь проходит по строгой короткой поросли на лице.

— Я отказался от очередной гениальной идеи отца женить меня на какой-то старухе.

— Регина твоя сверстница! — гаркает наш отец. — И знаешь, женщины в таком возрасте неприхотливые! Ты нагло и бессовестно упускаешь хороший шанс, наконец, прибрать к нашим рукам почти всю сталь в стране!

— Я в том возрасте, папа, когда я хочу наслаждаться молодостью, задором и упругой попой, — Миша прищуривается.

— Любовниц никто не отменял, Миша!

— Так у меня теперь жена будет молодая. Я себе уже выбрал, — Миша расплывается в самодовольной улыбке, — и любовницу я тоже заведу из молодых. Одна брюнетка, вторая блондинка, — хмыкает, — нада бы и рыженькую для полного комплекту, как говорится. Я, что, зря Аллу похоронил?

У меня озноб проходить по плечам от такой циничности Миши о его жене, которую мы похоронили в прошлом году. Недолго Миша горевал. Да если честно, то и не горевал вовсе.

— Миша, — папа хмурится. — Ты должен преумножать капитал. И уж сейчас-то у тебя должны мозги работать. Хоть какая-то мудрость должна в тебе проснуться.

— Вот его жени, раз он разводиться вздумал, — Миша вскидывает в мою сторону руку. — Ты уже в прошлом его женил. Я повторюсь, папа, — Миша прячет руки в карманы, — у меня нет никакого желания связываться с женщинами после тридцати. Это уже даже не второй сорт, и не третий. Это уже неликвид. Зачем мне бабушка?

Тошнит.

Я вдруг понимаю, что меня тошнит. От самого себя, от моей семьи, от этих разговоров.

Я шагаю прочь. Прохожу мимо Миши, который окликает меня:

— Придешь на свадьбу?

Я оглядываюсь:

— Какую свадьбу?

— На мою, — Миша усмехается, — на мою свадьбу с молодой и красивой.

— Миш, мне не до твоих шуток…

— Мы и тебе на этой свадьбе найдем молодую и красивую, — обещает мой брат. — К черту этих старых сварливых жен, братец. Хватит уже бегать за этой Пелагеей. Я бы ее уже давно послал ко всем чертям.

— Отвали, Миш.

— Или у тебя уже кто-то есть на примете? — удивляется Миша. — Твоя Пелагеюшка все плакалась нашей мамочке о какой-то няне…

— Этой няне сорок пять, — медленно проговариваю я, отрезвляя Михаила и его фантазии, — трое детей…

— Совсем не наш вариант, — Миша шагает ко мне, — там после троих-то детей все обвисло и растянулось, а после заросло паутиной, — приобнимает за плечи. — Таким один путь… в монастырь, по-хорошему. Если не замужем, то уже ничего не светит.