Олигарх и отчаянная разведенка

2

— Хозяин не должен уважать няню, — говорит Марк Валентинович, и от его слов мне становится неуютно.

Он медленно, с театральной неспешностью, поднимается из исполина-кресла. Дубовый паркет под его ногами слегка поскрипывает.

Он обходит стол, и вот уже стоит напротив меня, привалившись пятой точкой к ребру массивной столешницы.

Скрещивает на груди мощные руки в переплетении выпирающих вен и поросли седых волосков. Смотрит на меня сверху вниз.

Он назвал себя хозяином. Не работодателем, а хозяином, будто он нанимает не няню для внуков, а покупает рабыню. Я в негодовании поджимаю губы, чувствуя, как закипаю глубоко внутри.

А насчёт его нелюбви к матерям-одиночкам и разведёнкам… Что ж, он ничего нового не сказал.

Нас многие не уважают.

Можно сказать, я даже привыкла к презрению, которое вспыхивает в глазах людей, когда узнают, что я поднимала детей одна.

Я чувствую усталое раздражение.

Что ж. Решено.

Я тоже поднимаюсь на ноги. На выдохе я успокаиваю дрожь в теле.

— Я вас, Марк Валентинович, поняла. Я пойду.

— Сядь, — раздается его голос. Негромкий, но такой грозный, что мое тело реагирует быстрее мозга.

Я, не осознавая движений, плюхаюсь обратно в кресло и смотрю на него широко распахнутыми глазами.

Он меня напугал. И всего-то понадобилось сказать одно слово, чтобы я, как послушная собачка, выполнила его приказ. Унизительно до слез.

— Разве я тебе сказал, что ты можешь идти? — тихо, с мягкой, но отчетливой угрозой спрашивает он, прищурившись. — Что-то я не припомню такого.

— Нет, но… Я вам неприятна, — тихо отвечаю я, сжимая в потных ладонях ручки своей старенькой сумки.

— Мне многие люди неприятны, — мрачно констатирует Марк Валентинович. — Но они все работают на меня. А ты, смотри-ка, какая нежная.

Понимаю, что если я сейчас приму решение действительно уйти, мне этого не позволят.

Меня за шкирку вернут в это кресло и заставят слушаться хозяина.

Если честно, мне теперь даже страшно сидеть под тяжелым, неотрывным взглядом Марка Валентиновича, который сканирует каждую мою морщинку, каждое движение.

Приходит мысль, что он может меня здесь и сейчас прибить, и ничего ему за это не будет.

— А ещё я не люблю обманщиц, — медленно и строго проговаривает он.

И в этот момент я чувствую себя не сорокапятилетней женщиной, воспитавшей троих детей и прошедшей через развод, а первоклассницей, стоящей перед строгим и рассерженным директором школы.

Как так вышло? Почему этот мужлан заставляет меня заливаться краской стыда, кусать губы от неловкости и буквально трястись под его угрюмым взглядом?

Я ведь все это, казалось бы, оставила в молодости. А сейчас я взрослая женщина, которая повидала жизнь. И у которой впереди… остались не самые лучшие годы, как сказала бы тётя Клава.

Кстати, о тёте Клаве! Она сказала, что мой поступок — не ложь и обман, а благородный риск. Значит, я не обманщица! Я — рисковая! Это же две большие разницы — подлая лгунья и рисковая львица!

— Такая мне и нужна, — Градов Марк Валентинович медленно кивает, не спуская с меня пристального взгляда.

— Какая такая? — я осмеливаюсь спросить.

Ответ меня убивает на месте.

— Отчаянная, потерянная, без денег и та, кто уже прожила лучшие годы, — высокомерно хмыкает. — И ничем не примечательная тетка.

— Тетка? — охаю я.

— Твои дети выросли, и любить тебе уже некого. Не о ком заботиться,— цинично продолжает Марк Валентинович, — ты никому не нужна.

— Это возмутительно! — я вскакиваю на ноги.

— На правду не обижаются, дорогуша, — прищуривается с угрозой, — из тебя получится идеальная няня-наседка. Именно такую я и ищу.

— Вы меня сейчас оскорбили! — выдыхаю я шумно и прерывисто. — Думаете, если у вас есть деньги, то вы имеете право…

— Имею право говорить правду, — цинично перебивает он меня и скидывает бровь. — Да, имею полное право говорить правду. — Он расплывается в хищной, волчьей улыбке и с вызовом спрашивает: — И если тебя обижает эта правда, то это твои проблемы, разве нет?

Я открываю рот, лихорадочно подбирая слова, чтобы ответить этому хаму в его же стиле. Хочу сказать что-то язвительное, умное, сокрушительное. Но мой мозг, словно замер, застыл, съежился.

А Марк Валентинович усмехается.

— И что ты сделаешь?

Он прищуривается и делает ко мне шаг. А затем еще один. И вот он уже стоит почти вплотную. Он почти на голову выше меня, и мне приходится задирать голову, чтобы смотреть в его бессовестные, холодные глаза. От него пахнет дорогим одеколоном с нотками дерева и перца.

— Ну что ты сделаешь? — повторяет он свой вопрос, и его дыхание касается моего лба. — Может, расплачешься? — усмехается он.

И, черт возьми, если честно, я правда готова расплакаться. В глазах начинает предательски жечь от подступающих слез.

Я резко отворачиваюсь от него и, прижимая свою дурацкую сумочку к груди, торопливо семеню к двери. С ресниц все же срывается одна-единственная, но очень горькая слеза обиды.

— Тебе разве не говорили, что работа няни требует особой стрессоустойчивости? — презрительно кидает Марк Валентинович мне в спину.

Но я ему не отвечаю. Собрав последние силы, я с силой нажимаю на тяжелую бронзовую ручку двери, распахиваю ее и вылетаю в коридор.

Коридор тонет в зловещем полумраке, лишь где-то вдалеке горит одинокий бра.

Делаю несколько шагов по мягкому, упругому ковру, поглощающему звуки, и вдруг слышу за спиной испуганный, тоненький детский голосок:

— Дедуля и тебя выгнал?