Олигарх и отчаянная разведенка

3

Я медленно оборачиваюсь.

В нескольких шагах от меня стоит девочка.

Ей, наверное, чуть больше трех лет. Она как ангелочек с поздравительной открытки.

Белокурые, почти льняные волосики собраны в две тоненькие, неловко заплетенные косички.

Пряди у лба выбились и светятся, как пушистый ореол, в тусклом свете одинокого бра.

Глаза — огромные, синие, кажется, что они занимают пол-лица. Одета она в милое синее платьице с белым горошком и белыми рюшами на рукавах и подоле.

В ручках она держит потрепанного бежевого игрушечного зайца с невероятно огромными, обвислыми ушами. На ножках — очаровательные туфельки-лодочки с маленькими шелковыми красными бантиквами.

Вот я свою потертую сумку прижимаю к груди, а она — своего зайца.

Мы стоим и смотрим друг на друга широко распахнутыми глазами. От этого зрительного контакта что-то в груди, очень глубоко, ёкает и с хрустом трескается. Малышка выглядит такой одинокой, такой хрупкой в этом огромном, мрачном коридоре, что у меня немедленно возникает дикое, материнское желание кинуться, обнять ее и прижать к себе, согреть.

Внезапно открывается дверь кабинета Марка Валентиновича, и в коридор выходит сам мрачный хозяин этого дома.

Воздух мгновенно наполняется терпкими нотами его одеколона — дерево и перец. Он переводит свой тяжёлый взгляд на девочку.

Та поднимает на него личико и слабо, неловко улыбается, шепча чуть слышно: — Привет, дедуля.

Вместо того чтобы взять очаровательную малышку на руки, Марк Валентинович лишь хмурится, отчего морщина на переносице становится еще глубже. — Ты почему здесь? — его голос в зловещей тишине коридора вибрирует потоками недовольства.

— Ира заснула, — тихо и испуганно оправдывается малышка, прижимая к груди зайца все крепче и крепче. — Мне стало скучно.

— Вернись в комнату и тоже поспи, — строго, без права на возражение, командует он.

И тут моё женское, материнское сердце не выдерживает. Внутри все закипает, сметая страх и обиду.

Я с силой закидываю свою дурацкую сумку на плечо, торопливо подхожу к малышке и, наклонившись, решительно подхватываю ее на руки. Она легкая, как пушинка.

Малышка испуганно «ойкает», но послушно обвивает мою шею одной рукой, а другой продолжает мертвой хваткой удерживать зайца за его ухо.

Я молча и возмущённо смотрю в надменные, холодные и равнодушные глаза Марка Валентиновича. А тот только вскидывает бровь,, а уголки его губ растягиваются в едва заметной усмешке.

— Вот и правильно, — произносит он, и его голос звучит почти одобрительно. — Вместо того чтобы распускать сопли, займись работой.

А затем он разворачивается и исчезает за тяжелой дубовой дверью. Раздается тихий щелчок, от которого малышка на моих руках вздрагивает.

Я в ярости раздуваю ноздри, вдыхая запах старого дерева и пыли, и пытаюсь прожечь в этой дубовой двери взглядом дыру.

Какой же он… у меня ни одного приличного слова нет, чтобы адресовать его в адрес Марка Валентиновича.

Малышка вздыхает. Она шепчет мне прямо в ухо. — Дедуля у нас злой.

А затем отстраняется и с какой-то взрослой, житейской мудростью смотрит на меня и вдруг улыбается, и от этой улыбки становится и светло, и горько одновременно. — Но внутри он все равно добрый.

— Ты так думаешь? — тихо спрашиваю я, прижимая ее к себе покрепче.

— Я это знаю.

Боже, какие у нее пронзительно-голубые глаза! И какие они печальные. Не по-детски печальные, растерянные. Они так и кричат об одиночестве, о какой-то пережитой трагедии и бесконечной тоске. Такие глаза я видела только у сирот.

Мою глотку схватывает спазм, а сердце пронзает острая, знакомая игла материнской боли.

— Как тебя зовут? — с трудом выдавливаю я.

— Маша, — отзывается малышка и тут же утыкается лицом в бархатную мордочку зайца, пряча застенчивую улыбку. Она смущается!

Это детское смущение, чистое и настоящее, на секунду стирает на несколько секунд всю печаль с ее личика, и глаза становятся просто детскими, любопытными, заинтересованными. Ей тоже хочется узнать, кто я такая.

А я делаю паузу, глядя в эти синие бездны. — Похоже, теперь твоя няня, — пытаюсь улыбнуться широко и дружелюбно, но чувствую, что улыбка выходит кривой и напряженной. — И меня зовут Наташа.

— Няня Наташа, — повторяет Маша, будто пробует слова на вкус. Довольно причмокивает и кивает. — Это хорошо. Ты мне нравишься.

Ее глаза загораются детским озорством, и она шепчет, уже заговорщически: — И дедуле понравилась. Не выгнал.

Я фыркаю, не в силах сдержать улыбку. — Дедуля у тебя прям какой-то... угрюмый бегемот.

Маша хмурит бровки, обдумывая, а затем заливается звонким веселым смехом, повторяя: — Бегемот! Дедуля у нас бегемот!