Чужие дети

Глава 1. Катерина

Современный любовный роман

— Я хочу видеть свою дочь, Катерина, — произносит Адам с едва уловимым специфическим акцентом и открыто на меня смотрит.

Глава 1. Катерина

— Это ж надо, — обмахиваясь сложенным вдвое журналом, причитает женщина в соломенной шляпе, — такую хорошенькую дочурку оставить, а чужих детей воспитывать. Ни стыда, ни совести у этих мужиков!

— Хм… Простите?..

— А еще таким приличным кажется, весь из себя интеллигентный. Известный режиссер. Глаза бы мои не видели. Вчера, кстати, по телевизору показывали: с новой семьей ваш бывший муж на дорожке московского кинофестиваля красовался. Парнишки-то такие ладные у них, — склоняется ко мне и продолжает сплетничать, — а жена новая мне совершенно не понравилась. Бледная моль… Вы намного лучше!

Четырехлетняя Лия, сонно моргая, пытается вникнуть в ужасные, страшные по своему смыслу слова, поэтому я одариваю случайную попутчицу нарочито строгим взглядом и сквозь зубы, но ласковым тоном говорю:

— Доченька, давай-ка мы с тобой переоденемся. Скоро дедушка нас встретит.

Малышка стеснительно кивает, а я в который раз нервничаю из-за того, что незапланированная поездка началась с досадного обстоятельства: свободных двухместных купе в поезде «Варшава — Москва» не оказалось.

— Ой, простите, — все еще не унимается надоедливая соседка, — мысли вслух высказала. С самого Бреста на вас засматриваюсь. Надо же, как мне повезло. И какая вы хорошенькая, Катерина Антоновна! Прямо картиночка: беленькая, стройненькая, маленькая… Со всех сторон разглядывай — и ни одного изъяна. Уж очень похожи на вашу маму-красавицу в молодости…

— Благодарю, — буркнув под нос, придерживаю белоснежное платьишко, пока Лия пытается отыскать рукава.

— Да-а, были времена… Еще лет двадцать или… постойте… даже тридцать лет тому назад я была на спектакле в МХАТе имени Горького. Это самое яркое воспоминание о молодости — чудесный, пропитанный высоким искусством вечер. Постановка была сильная — «Мадам Александра», а ваша талантливая мама играла в ней Коломбу — юную девушку-цветочницу. Такая прелестная, тонкая, живая… А потом произошла та ситуация, и во всех газетах писали гадости. Ну… с вашим отцом… — прикрыв рот, она замолкает.

Я уже привычно стыдливо опускаю взгляд.

Господи, она же не будет это сейчас пересказывать?.. Здесь, в конце концов, ребенок! Хотя таких людей ничто не останавливает.

Являясь частью уважаемой в обществе семьи Шуваловых-Бельских, слышу подобные неуместные речи не впервые, но каждый раз хочется провалиться сквозь землю.

К сожалению, чувство такта, как и порядочность, многим чужды.

Неловкую ситуацию спасает молоденький парнишка-проводник:

— Москва через десять минут. Прибываем, — заглядывает он в купе после тихого стука. С интересом смотрит на меня. — Катерина Антоновна, давайте я вам помогу с вещами?

— Спасибо, но не стоит беспокоиться о нас, Сергей. Я взяла всего один чемодан, он на колесиках, поэтому я отлично справлюсь.

Справляться самой — вообще не проблема.

Видеть жалость на лицах близких и чужих после состоявшегося два с половиной года назад скандала и громкого развода — с этим справиться сложно.

И я… просто сбежала. Как трусиха.

В Бресте было спокойно.

Через связи отца удалось получить место в драматическом театре, Лия ходила в детский сад, жизнь была размеренной и тихой, пока я не получила ошеломляющую новость от своего агента.

— До свидания, Катенька!.. Мужа вам хорошего. Такая красавица должна быть при муже, — прощается у вагона попутчица.

— И вам всего доброго! — Поправив ремешок сумки на плече, поспешно отворачиваюсь и вглядываюсь в толпу.

Белорусский вокзал встречает суетой и неприятным запахом жженой бумаги.

— Фу, мамочка, — тут же морщится Лия. — Пойдем скорее…

— Сейчас. Нам нужно дождаться твоего дедушку. А хотя…

Среди плотного потока людей замечаю сначала высокую фигуру, а затем знакомую светлую шевелюру.

— Кажется, за нами приехал твой дядя. Генри! — подпрыгиваю в нетерпении.

Двухметровое чудовище в джинсах и футболке чуть не сбивает с ног.

— Привет, систер. Ты там у себя в Бресте жертв концлагерей играла? Чего такая худая, Пухляшка? — называет старым прозвищем.

— А ты все не выходишь из качалки? Немедленно поставь меня на ноги. — Звонко расцеловываю брата и поправляю тесное платье. — Лучше бы научился делать девушкам комплименты!

— А это что за принцесса Анастасия? Вот кто много ест! Какие у тебя щечки, зайка!.. — Он подхватывает Лию, которая звонко смеется и верещит так, что прохожие улыбаются:

— Дядя Генри, хватит!..

В предвкушении дышу теплым московским воздухом и наконец-то осознаю: я дома!

Мы дома!..

Ведь даже на расстоянии мы ни на день не расставались с семьей: общались по видеосвязи, обменивались фотографиями и отправляли друг другу памятные подарки к праздникам, а наше родовое гнездо в Подмосковье, огромный трехэтажный дом с тринадцатью спальнями — место, где я выросла и где меня всегда поддерживали, — настолько часто в последнее время стало мне сниться, что казалось — я схожу с ума от тоски.

— А папа почему не приехал?

— У него в театре какая-то комиссия, попросил меня. Он ведь считает, что я бездельник, — сообщает брат, подхватывая чемодан. — Как вы доехали, Катюш?

— Могло быть и лучше. Слава богу, все позади.

Лия, задрав голову, с изумлением за всем наблюдает. В такие моменты маленькое личико становится еще больше похожим на ее отца.

— Что-то случилось? — спрашивает Генри, как только мы оказываемся в прохладном салоне его двухдверного серого «БМВ», не предназначенного для поездок с багажом и детьми.

Я счастливо мотаю головой и сжимаю сумку.

— Мне написал Сташевский. Кажется, в скором времени у меня будет работа, — загадочно смотрю прямо перед собой.

— Ты же знаешь, что отец может не одобрить?

Я оборачиваюсь, проверяю пристегнутую дочь и становлюсь непримиримой. Ладони сами собой в кулаки сжимаются.

— И пусть… в этот раз я не буду с ним советоваться. Мне двадцать шесть. Я сама могу решить, в каких проектах буду сниматься и с кем буду жить.

После недолгой паузы слышу веселый смех.

— Это было не просто смело, — придуривается брат, — это звиздец как смело, Катя!..

— Дурачок, — радостно смеюсь, вытягивая руку и приглаживая пальцами его жесткие волосы. — Как же я по тебе скучала, мой «О. Генри»!

Когда замечаю белоснежные колонны старинного поместья Шуваловых, отреставрированного и приспособленного для жизни нашей большой семьи отцом, сердце выразительно трепещет.

Я так тосковала…

Как?

Как можно не испытывать ненависть к человеку, который лишил меня самого главного почти на три года?..

Мы паркуемся у входа, и я еще раз окидываю взглядом дом, подмечая детали: старинный кирпич, увитый плющом, и красоту венчающей свод черепичной крыши лепнины.

В доме два крыла: правое — с уютными, восхитительными гостиными, столовой, просторной кухней, кабинетом и комнатами для прислуги, левое — для жизни. Там находятся комнаты членов нашей семьи. Их так много, что от нетерпения всех увидеть мгновенно кружится голова.

— Кто дома? — интересуюсь.

— Мама сегодня в Щуке, Кать. У нее приемная комиссия, в этом году новый курс набирает. Анька на «Мосфильме», они там фильм о нашей семье снимают, — Генри без восторга закатывает глаза. — А Григоровичи и Александровы в отпуске. То ли на Маврикии, то ли на Мальдивах…

— На Мальдивах. Я знаю, мы списывались. Ничего страшного, я пока уложу Лию на дневной сон, иначе она будет закатывать нам концерты за ужином.

— Ты ведь знаешь, что закатывать концерты — это наше семейное? — грустно спрашивает брат.

— Знаю, но вам не понравится… — качаю головой.

Дружно поздоровавшись с новым садовником, мы проходим в нашу с Лией комнату. Сначала я страшно боюсь, на втором этаже лоб покрывается липкой испариной, но брат ведет нас в другую сторону.

— Мама распорядилась устроить вас в одной из гостевых спален. Думала, что ты не сможешь там… в старой.

— Спасибо, — сглатываю горький ком, застрявший в горле. — Это очень мудро с ее стороны...

Снова оказаться в спальне, где мы жили втроем — с дочкой и мужем — слишком больно. Даже через время. Вспоминать о своих ошибках вообще не лучшая затея.

— Так. Доставил в целости и сохранности. Я пошел, Пухлик.

— Иди уже, — посмеиваюсь, разглядывая спокойные обои и прелестный шелковый текстиль на огромной кровати и окнах.

Лия послушно укладывается спать — умаялась девочка, а я, только освежившись в душе, замечаю плотный конверт на столе.

На лицевой стороне — отметка актерского агентства Георгия Сташевского.

Это ведь… сценарий! Жора говорил, что отправил.

Мысли сбиваются в кучу. Со времен моей последней работы в кино прошло чуть больше пяти лет — слишком много, чтобы относиться к новому проекту как к чему-то заурядному.

Дрожащими руками вскрываю бумагу и… извлекаю из нее еще один запечатанный, на этот раз черный конверт.

«Лично в руки Катерине Шуваловой-Бельской».

Интересно…

Закусив нижнюю губу, справляюсь с последней преградой и замираю. От волнения перехватывает дыхание в груди, а легкие болезненно сжимаются. Всему виной одна надпись на титуле.

От руки.

«Я хочу видеть свою дочь, Катерина».

Послание, оставленное размашистым почерком бывшего мужа, сильно пугает, но я забываю о нем, как только вижу напечатанный заголовок:

«“Любовь в пуантах”.

Киносценарий полнометражного фильма

о балерине Анне Шуваловой».

С трепетом листаю гладкие страницы.

Читаю, запоминаю, млею от предвкушения. До дрожи хочется прожить это кино.

Это ведь то, о чем мечтает каждая актриса, итолько моя роль — от самого первого слова до последней строчки. История судьбы нашей двоюродной прабабушки — прекрасной и сильной русской женщины, которая полюбила иностранца и все оставшиеся годы от этого страдала.

Грустная история, но жизненная.

И мне предлагают эту роль?..

Все кажется сказкой, фантастикой, чудом, неизвестно как случившимся со мной, до тех пор пока не добираюсь до кастинг-листа.

От одного только имени в душе поднимается буря из похороненных силой эмоций: злость, трепет и… отвращение.

«Режиссер и продюсер — А́дам Варшавский».

Мужчина, который когда-то проник в нашу семью, влюбил меня в себя, стал отцом моей дочери, а потом… ушел.

К женщине с чужими детьми.