Чужие дети

Глава 19. Адам

этого я испытывал не менее десяти...»

Что чувствует человек, который убил другого человека?

Пусть непреднамеренно, случайно оказавшись не в том месте и не в то время. Пусть даже не виноват, хотя в это мало кто верит. Люди не склонны полагаться на сводки ДПС, официальные заключения и экспертизы независимых организаций, им ближе сплетни, желтая пресса и… желание обвинять.

Обвинять у нас все очень любят. Даже не разобравшись.

В Библии говорится, что убийцу ждет вечное пребывание в адском огненном озере, где он будет плакать и скрежетать зубами, лишенный рая и покоя.

Так что он чувствует, став чьим-то последним, верховным судьей?

Страх…

Страх того, что за все придется платить.

Может быть, даже не ему лично, а, что гораздо хуже, детям.

Вот он… ад!

*

Дорогу после ночного проливного дождя размыло.

Я сжимаю руль и пытаюсь сосредоточиться, как правильно управлять автомобилем на мокром асфальте, чтобы избежать аквапланирования. Стараюсь плавно отпускать газ и не нервничать, хоть это и сложно: хочется утопить педаль в пол, чтобы поскорее добраться до места происшествия.

Голову не покидает мысль: может… вот он, ад?

Пальцы от этого дрожат, а в груди становится тесно, дыхание будто сковывает.

— Не думала, что ты водишь, — Катя говорит обеспокоенно, теребит в руках пояс плаща. Бледная, как мел, даже через слой грима.

Хрупкая как статуэтка. Не могу к такой привыкнуть.

— Перестань трястись, Катя. Все будет хорошо, — говорю дежурно. И себя, и ее успокаиваю. — Я не вожу. В Москве обычно пользуюсь метро или езжу с водителем, которого отпустил на пару недель. В отпуск. Он с семьей на родину поехал, в Астрахань. Первый съемочный пул все равно продлится около трех недель, выезжать за пределы площадки я не планировал, поэтому согласился.

Она озирается и, кажется, хочет попросить меня ехать быстрее, но не решается.

Немного прибавляю скорость.

— И как там в метро? — пытается завести светскую беседу. — Наверное, тебя постоянно узнают?

— Не узнают. В основном все пассажиры в телефонах, еще реже — в книгах. Никому нет дела до других, Катя. Я тебе и раньше это говорил…

— Ты много что говорил, Адам… Боже… Кажется… это они! — взволнованно выкрикивает и, ухватившись за переднюю панель, пытается что-нибудь рассмотреть за работающими дворниками.

— Катя! — рявкаю, когда она открывает дверь на ходу.

Удивительно, на что способна мать ради собственного чада. Бескорыстная, всеобъемлющая, жертвенная любовь. Выше самой жизни и самого неба. Отцы тоже на многое способны, но женщины всегда будут вне конкуренции. Так устроил Бог.

Остановившись, выскакиваю из внедорожника и вслед за Катей несусь к оврагу. Придерживая ее за руку, спускаюсь и заглядываю в машину.

Втягиваю воздух, пропитанный дорогим парфюмом для авто. Что-то древесное. Кожаная обивка. Больше ничего.

Запах крови я отлично запомнил. Запах ржавого железа. Липкий и приторный. Хорошо, что Катя его тогда не почувствовала. С ее гиперфиксацией на обонянии было бы сложно от него избавиться. И хорошо, что сейчас я его не ощущаю.

Господи, как же хорошо!

Освободив дочь от ремней автокресла, подхватываю ее на руки и рассматриваю улыбчивое лицо. Кажется, взрослые перепугались больше, чем она.

— Лия, — плачет Катя. Хаотично трогает маленькие ручки, ножки, обутые в кожаные ботиночки, голову. Стягивает вязаную шапку. — Доченька!..

Моего лица касаются мягкие волосы, а в нос проникает аромат сливочной клубники.

— Я тебя знаю, — сообщает Лия, с интересом меня разглядывая.

Крепко держится за шею. Не боится. Будто чувствует, что свой.

— Я… рад, — отвечаю как-то сипло.

— Катерина Антоновна, я ведь не нарочно. Дорогу размыло… — водитель продолжает оправдываться, пока не напарывается на мой взбешенный взгляд.

— Отдай ее мне, — Катерина тихо настаивает, цепляясь за маленькие пальчики. — Отдай.

Я… твою мать, просто не в силах этого сделать.

Всю ее запоминаю. Больше стала раза в два точно. В глазах такой интеллект, что я улыбаюсь, как идиот, на лицо — копия матери. Взмах ресниц, фирменная шуваловская хитринка, пухлая нижняя губа — все ее. Катюшино.

— Ты актер. Как моя мамочка, — беззаботно сообщает дочь.

— Правда? Я? Актер?.. — посматриваю на ее мать.

— Да. Я видела ваши фотографии. Мамочка там в красивом белом платье, как невеста, а ты в черном костюме. Только без бороды.

— И почему же ты решила, что я актер? — спрашиваю, направляясь к машине.

С этим водителем моя дочь больше не поедет. Пусть хоть сколько машут документами, решениями продажного суда и своими длинными родословными.

Мотал я их на Эйфелевой башне.

— Немедленно отдай ее мне! — Катя поспевает за нами, психует. — Прекрати так себя вести!

Лия продолжает:

— Так мама сказала. Вы снимали фильм… будто бы у вас была настоящая свадьба.

Развернувшись, смотрю на бывшую супругу с укором. Длинные ресницы взволнованно опускаются.

Серьезно?.. Ты даже про меня не рассказывала?

Чувствую что-то вроде злости и презрения к ней. Не хочу, но первая реакция такая — виноват. За эти три года столько всего передумал, столько раз менял свое мнение, пытался принять ее решение. Пусть безжалостное для меня, безапелляционное, но Кате так было легче. Я все понимаю.

Не поняла, не приняла, решила пойти дальше. Это жизнь.

— Ясно, Лия, — киваю дочери, благоговейно сжимая ее в руках. — Пойдем, маленькая. Нужно отвезти тебя в больницу.

— В больницу? Я не хочу в больницу, — она вдруг пугается.

— Ну-ну, не переживай так, — защищая голову, сажаю ее в свою машину. — Открою тебе секрет: я режиссер.

— Как дедушка?

— Не такой талантливый, — усмехаюсь. — Но снимаю фильм про больницу. Поможешь мне?

— Вы хотите, чтобы я стала актрисой? — детский голос становится деловитым.

— Очень хочу, Лия. Так поможешь?

— Только если мама поедет со мной…

— Конечно, поедет, — посматриваю на Катю.

Она безвольно опускает руку и садится рядом с дочкой. Пристегивается.

Нахожу в приложении ближайшее детское отделение и забиваю адрес в навигатор. Максимально сосредоточенно везу дочь в больницу, но иногда все же не сдерживаюсь — посматриваю в зеркало.

У крыльца приемного покоя паркуюсь.

— Спит, — произносит Катя тихо.

Положив руку на спинку пассажирского кресла, оборачиваюсь.

Лия сидит полулежа, голова свешивается набок, один ботинок слетел на резиновый коврик. Ухватившись за узкую ступню, обтянутую мягкой тканью белых колготок, чуть сжимаю ее и чувствую такую боль за грудиной, что челюсти сводит.

Затылком врезаюсь в подголовник и отворачиваюсь от Кати, но ножку не отпускаю.

Проваливаюсь туда…

В воспоминания.

О том, как все начиналось, чтобы вот так закончиться...