Чужие дети

Глава 63. Катерина

От дождя, который только что накрапывал с неба, не осталось и следа. До пропускного пункта я иду, уткнувшись в асфальт, а затем, подняв глаза, вижу Варшавского. Вернее, сначала я замечаю его младшего брата. Стефана. Уже поняла, что охранник говорил именно о нем. Ведь у нас одна фобия на двоих.

Затем украдкой смотрю на нахмуренного Адама, который неотрывно наблюдает за мной.

И пусть выражение его лица не предвещает ничего хорошего, а Аня крепко держит меня за руку, я все-таки выпутываюсь и подхожу.

Чтобы поцеловать и как-то смягчить свое положение.

— Привет, — кротко улыбаюсь.

— Ближе колясок для Насти не было? — он грубовато напоминает о моем обмане и смотрит по сторонам. — Обязательно сюда было ехать?

— Ну прости, — я устало прикрываю глаза и обхватываю широкую, теплую ладонь. — Я хотела потом тебе обо всем рассказать.

— Потом? Как удобно…

Стефан перекидывается приветствиями с охраной и, смущаясь, обращается ко мне:

— Это ты прости меня, Катя. Не думал, что вы сможете меня вычислить. Фирма ведь была подставная. По крайней мере, должно было быть не так быстро. Адаму я по дороге все рассказал… Клянусь, он ничего не знал, а сегодня застал меня врасплох. Я решил немного отомстить за маму, которую по вине Антона Павловича несправедливо выгнали из театра.

— Несправедливо? — Аня округляет глаза от гнева. — Да вы издеваетесь? Ваша мать убила нашего дядю! — обвиняет и привлекает внимание охранника.

— Аня! — я одергиваю.

Еще чуть-чуть и мы все окажемся на каком-нибудь ток-шоу. Например, у Багдасарова.

От воспоминаний об Армане меня штормит. Не хочу его видеть.

— Наша мать убила вашего дядю? Это никем не было достоверно доказано, — останавливает ее Стефан. — А вот то, что ваш отец загубил карьеру мамы и она так и не стала популярной актрисой — факт. Кроме того, я ведь не сделал ничего предосудительного, — теперь оправдывается перед братом. — Только ускорил процесс. Наш отец, в отличие от вашего, всегда вел честный бизнес и…

— Не надо впутывать в это отца, — со злостью отчеканивает Адам. — Вот именно — он был честным. И никогда не стал бы лезть не в свое дело, как ты.

Стефан озадаченно обращается ко мне:

— В общем, я обещал брату, что перед тобой извинюсь, Катя.

— Что значит перед ней извинишься? — Аню снова несет. — Меня выгнали с работы, а наша мама лишилась важного поста в школе-студии. А ты решил просто извиниться перед Катей?

— Маленькая поправка — ваш отец сам все это устроил. — Стефан тоже на нее наступает.

— Какое тебе вообще было дело до него?

— Такое! Не хрен воровать. Шувалов-Бельский сядет за свое.

— Не хрен вам, Варшавским, лезть не в свое дело, — Аня сжимает кулаки.

Эти двое вот-вот подерутся.

Мы с Адамом смотрит друг на друга.

Встретившись на безлюдном пляже в Сочи, никогда бы не подумали, что оказывается наши семьи тесно связаны вопиющим случаем в театре. Случаем, после которого все изменилось. И у Шуваловых-Бельских, и у Варшавских.

— Заткнитесь. Оба! — громко говорит Адам и сжимает мою ладонь. — Я больше не собираюсь все это слушать и долго в этом вариться. Мне нет никакого дела до того, что было тридцать лет назад. Нравится вам — хоть поубивайте здесь друг друга. Мы уезжаем, — уверенно тянет меня к своей машине.

Как только оказываюсь в теплом салоне и собираюсь все ему объяснить — спокойно и доходчиво, доносится звонкий детский голос:

— Здрасьте…

Я озираюсь и теряю дар речи.

С заднего сидения улыбается Коля.

Чумазый и крайне жизнерадостный.

— Здравствуй, Коля, — перевожу взгляд на вторую половину сидения. Старший брат уставился в окно. — Привет, Илья, — отвлекаю.

— Здравствуйте, — он бурчит под нос и недовольно посматривает на Колю.

Я с крайним любопытством разглядываю их черные кителя с золотыми пуговицами и красно-белыми погонами, и быстро переключаюсь с семейных тайн на дела житейские.

Боже, как же прав, Адам!

Какая теперь разница, кто и что сделал тридцать лет назад? Это были наши родители и их ошибки. Да, они повлияли на нас сегодняшних, но если бы не такие ужасные стечения обстоятельств с аварией и «Чужими детьми», этого бы не произошло. С другой стороны — всегда стояла наша любовь. Не будь ее, — даже страшно представить…

Пока я делаю вывод, что в семейной жизни нет ничего важнее этой самой любви — всепоглощающей и сильной, Адам снимает пиджак, бросает несколько, судя по выражению лица, острых фраз своему брату и садится в машину.

Обернувшись на мальчиков, коротко посматривает на меня.

Без утренней теплоты, но и без всякого раздражения.

— Хочешь что-то мне сказать? — ровно спрашивает.

— Нет, не особо, — я виновато качаю головой, отдаю Коле влажную салфетку и отворачиваюсь к окну.

Территория контейнерной базы остается где-то за нами, а мы направляемся к выезду на оживленную автостраду.

Я кусаю губы и думаю, что сейчас, после длительного расставания мы оба слишком дорожим друг другом. Поэтому ссоры… они вот такие — немного замороженные и картонные.

Это желание скрыть свои истинные эмоции и злость от другого обязательно пройдет. Впереди у нас долгая жизнь со своими недопониманиями и конфликтными ситуациями, но, буду надеяться, мы справимся. Любовь нас помирит.

Москва встречает ярким оранжево-розовым закатным солнцем. Я зажмуриваюсь и улыбаюсь теплому свечению.

В салоне странная тишина.

— Вы что? Так ругаетесь? Молча? — Коля настороженно спрашивает.

— Нет, конечно, — я отзываюсь первой.

— А мама с папой сильно кричали, когда ругались…

— И ничего они не ругались, — грубовато перебивает его Илья. Я впервые слышу столько эмоций в его голосе. — Ты-то откуда помнишь? Кабачком еще был. Наши родители самые лучшие…

Переглядываемся с Адамом. Я чувствую себя растерянной, ведь мне никогда не приходилось сталкиваться с такими потерями, как этим мальчикам.

— Сам ты кабачок… — отвечает Колька.

— Молчи лучше. Я, итак, из-за тебя стрельбу завтра пропускаю…

Похоже, сзади намечается драка.

— Хватит. — хлестко произносит Адам и, когда парни замолкают, с улыбкой поворачивается ко мне.

В голубых глазах плещется привычное тепло.

Не знаю, чья ладонь тянется первой, но следующий путь мы крепко держимся за руки и «больше не ссоримся».

По пути домой Адам останавливается возле супермаркета и говорит, что нам нужны продукты. Я не возражаю и складываю в корзину свежее мясо, овощи и много фруктов, хоть и не вижу в этом никакой необходимости: мы с Ангелиной вовремя пополняем все запасы.

Лия встречает мальчиков с восторженной радостью. В ее детскую непосредственность, острый ум и милоту невозможно не вляпаться, поэтому Коля сразу вовлекается. Они, как и раньше, находят общий язык и проводят вечер вместе, а вот Илья ведет себя отстраненно. Он быстрее всех скрывается в отведенной для мальчиков комнате.

Перед ужином Адам рассказывает о их сегодняшних приключениях. После небольшого скандала из-за побега ему, как наставнику, удалось отпросить Ивановых на выходные. Илья в понедельник вернется в казарму, а у Коли будет небольшой отпуск, который он проведет у нас. Мы все попробуем привыкнуть и решим, как двигаться дальше.

Приготовлениями ко сну занимается Адам.

Я же принимаю душ, надеваю белую шелковую пижаму, и босиком спускаюсь в пустую гостиную.

В нашем дома всегда тепло. Так что не замерзнешь.

Поглядывая на полыхающий огонь в камине и злополучную стену, убираю остатки посуды, вежливо прошу «Алису» включить свою любимую композицию Джорджа Бенсона «Ничто не изменит моей любви к тебе» и укладываюсь на пол. Вернее, на пушистую шкуру из искусственного меха, купленную в приступе гнездования.

Это мой первый дом.

Первый после Шувалово.

Дом, который я почувствовала своим.

Мне хотелось, чтобы все здесь говорило о нас. И у меня получилось!

Ну, почти…

Гипнотизирую яркие тлеющие угли и, прислушиваясь к звукам на втором этаже, прикрываю веки, а когда неожиданно их распахиваю, прямо передо мной оказываются нос и губы Адама.

Он тоже лежит на полу, только в обратную от меня сторону.

На одном уровне — лишь наши лица.

— Привет, — ласково целует мой лоб и мягко обхватывает шею сзади.

Приятно массажирует ее под волосами.

— Привет, — я расслабленно улыбаюсь и тоже отправляюсь в тактильное путешествие: поглаживаю покрытый колючей щетиной подбородок и подушечкой большого пальца. — Адам?

— М?

— Все спят?

— Все… спят.

Я прикрываю глаза и медленно-медленно, маленькими глоточками вдыхаю наше счастье. Такое искреннее и живое, тающее на губах, как сахар. Счастье, которое не прописать ни в одном сценарии, не сыграть в самом лучшем кино и никому-никому не показать, потому что не поверят.

— Катя, — Адам подпирает висок ладонью.

— Что? — тоже приподнимаюсь.

— Вообще-то, я заказывал столик на сегодня в «Годунове»…

— Ого! — вспоминаю то место, где мы с Адамом впервые обедали. — Почему именно там?

— Потому что я еще тогда понял, что ты — моя.

— Вот как?

Я тогда от волнения заказала сырный суп, который не очень люблю, но Варшавский так неотрывно на меня смотрел, что я не замечала вкус. Мы оба были молоды и влюблены. Это чувствовалось буквально во всем. В каждом прикосновении, в каждом взгляде. Именно в тот день я поняла, что это мой мужчина.

Мой будущий муж.

Мой навсегда.

— А еще я заказал кольцо и должен был забрать его у ювелира после обеда, но сначала из училища сбежал Коля, а потом ты сбежала от меня. Пока я вызванивал Григоровичей, твоего братца и разбирался со Стефаном, рабочий день закончился.

— Ничего страшного, — я счастливо прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы внутри. — Заберем завтра.

— Я больше не могу ждать. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты стала моей женой, Катя! — хрипло говорит Адам. — Снова.

Мое дыхание сбивается.

— Я согласна! Конечно, я согласна. Я тоже тебя люблю.

Точно знаю, что на этот раз я стану Варшавской официально. У нас должна быть одна фамилия. Так будет правильнее. Мне больше не нужны бонусы и привилегии, которые дает принадлежность к Шуваловым-Бельским. Я поняла, что за все это приходится платить. Порой слишком дорого. Я больше не хочу платить собственным счастьем.

— Тебе придется сейчас хорошенько подумать, — размеренно продолжает мой будущий муж. — Если у тебя еще остались неразрешенные вопросы. То, что ты мне не рассказала или забыла рассказать, но тебя это беспокоит… — с укором напоминает о нашем с Аней расследовании. — Давай решим это сейчас.

Я едва сдерживаю улыбку. Иногда он бывает слишком последовательным и рациональным. Эта его прибалтийская холодность, которая так идет моей русской импульсивности.

Кстати, о ней…

Мне кажется пора сказать ему. Ведь это единственное, что меня теперь беспокоит.

— На самом деле, есть кое-что… — я игриво закатываю глаза и пальчиками прохожусь по его плечу.

— И что же это? — Адам принимает серьезный вид.

— Как тебе сказать…

— Говори.

— Точно?

— Я все решу.

— Ну ладно, — я сдаюсь и быстро его целую.

Несколько раз.

В губы.

— Давай, Катя!

— Я хочу… перекрасить эту стену!

— Всего-то? — Адам ловко поднимается и похватывает меня на руки. Несет на второй этаж. — Если хочешь, мы можем ее снести…