Чужие дети

Глава 22. Адам

Рукописи не горят

Михаил Булгаков. Мастер и Маргарита

Следующие месяцы я обманываю Катю.

Ложь — это основа актерской профессии, она позволяет создать на экране такой художественный образ, что зритель будет ему неистово верить, однако… в жизни складывается совершенно обратная ситуация: тот, кто хоть раз был пойман на лжи, больше не удостоится доверия близкого.

Поэтому я всячески стараюсь, чтобы жена о ней не узнала.

Желая огородить любимую женщину от свойственных ей ревностных переживаний, придумываю самые разные отговорки, чтобы запустить целый механизм с разнонаправленно крутящимися шестеренками.

Я инициирую лечение Ирины Ивановой в одной из лучших клиник Турции. Для этого приходится лично съездить в Стамбул, переговорить с врачом и проверить лечебные выписки вдовы. Кстати, делаю я это еще и потому, что ни грамма ей не верю. Вся эта история с чокнутыми религиозными фанатиками, издевающимися над детьми в тайге, в современной густонаселенной Москве кажется нелепой.

Отсюда следующее направление моей деятельности: получить как можно больше информации об организации «Чужие дети». И здесь я делаю ставку на помощь третьего партнера «ФильмМедиа» — Харламова, потому что Александрову больше не доверяю. Как родственнику и жителю Шувалово, которое с каждым днем ненавижу все сильнее.

Этот огромный трехэтажный особняк становится олицетворением зла и виновником всего, во что превратилась жизнь моей семьи.

Дом… и Антон Павлович Шувалов.

Все просто: если бы чертов гений не поставил условие перед свадьбой, что мы обязательно должны жить в родовом гнезде, и если бы чертово родовое гнездо не находилось так далеко, мы бы не попали в страшную аварию на трассе.

Иванов был бы жив, у его жены Ирины не случился бы рецидив онкологического заболевания, а я бы никогда не врал постоянно сомневающейся в себе и ревнующей Кате и не имел бы ни малейшего представления о фанатиках-чужеверах, потому что все, что я узнаю, воспользовавшись влиятельными связями Якова, слишком страшно, чтобы быть реальностью.

Незримые щупальца лжи и фальши проникают в нашу семью и… пожалуй, именно они ломают неокрепшие чувства, когда правда выходит наружу самым неприглядным образом.

В конце мая Ирина с детьми возвращается в Москву. Перед началом лечения прогнозы были неутешительными, но мы рискнули. Теперь нужно просто ждать и повторить курс через месяц.

Я бы мог направить в «Домодедово» водителя, но встретить самому кажется логичнее. Есть необходимость обсудить информацию, которой я владею, а идти в квартиру Ивановых мне совсем не хочется. После ее ультиматума насчет женитьбы чувствую какую-то глупую неловкость, потому что брак — это про личное, а как женщина она меня совершенно не интересует.

Катя может сколько угодно говорить о несовершенствах своей фигуры, но даже после ее родов нет в мире женщины для меня прекраснее. Я говорю об этом каждое утро, каждую ночь, но она совершенно не слышит. Будто кто-то третий внушает ей обратное.

В общем, встретив Ивановых, по дороге обсуждаю с Ириной интересующие меня детали об Алексее Вариводе, очень интересного персонажа с кристально чистой репутацией. Как это часто бывает в Москве, мы попадаем в восьмибалльную пробку, и к традиционному ужину Шуваловых я опаздываю непозволительно — на целый час.

Общее настроение за столом угадывается сразу: моя жена с заплаканными глазами пытается разглядеть в тарелке десерт.

— Что случилось? — раздраженно спрашиваю у присутствующих, снимаю пиджак и заключаю Катю в подбадривающие объятия.

Она жмется ко мне, дрожит и горько всхлипывает, но старается держать лицо.

— Садись.

Занимаю стул рядом.

Александровы и Григоровичи в конфликты не вступают. Переглядываются и молчат. Генри хмыкает, Аня извиняюще пожимает плечами, а жена главы семьи смотрит на меня, как всегда, высокомерно-безразлично.

— Случилось то, что муж моей дочери позволяет себе неуважение к нашей семье.

— Неуважение в том, что я не съел вовремя кашу?

— Адам, — Катя пугается, Шувалов вскакивает с места, а его подрисованные угольным карандашом брови вытягиваются в сплошную дугу.

— Я уже говорил вам, молодой человек. В нашем доме есть определенные традиции, которые ни мы, — смотрит на жену и театрально продолжает, — ни наши дети не нарушают. Семья для человека самое важное. Вот взять хотя бы деревянный прутик, — заводит уже привычную шарманку. — Надломи его — он сломается, а если взять несколько прутиков, как в метелке, как ни пытайся, даже не согнуть. Мы — одна семья. Шуваловы-Бельские.

— С моей памятью все в порядке, — тоже резко поднимаюсь и бросаю салфетку на стол. — И мне не пять лет, чтобы со мной разговаривали, как с ребенком.

— Адам… Милый…

— Да кто ты такой? Тварь. Сукин сын!..

— Антон! — повышенным тоном одергивает мужа Алла Михайловна.

— Ты что себе позволяешь, щенок? — краснеет мэтр.

— Это вы что себе позволяете? — дергаю пиджак со стула. — Мы уходим, — говорю Кате. — Собери Лию.

— Бездарность! Бездарь без роду и племени…

— Папа! — Катя тоже подскакивает. — Немедленно извинись перед Адамом.

— Чего? Да ты хоть знаешь, чем твой муж занимается?.. Не хотел говорить, но он просто выбора мне не оставил. Расскажи нам про вторую семью.

— Что за бред, папа?

— Бред?.. Да он таскается за вдовой человека, которого сам же убил!

— Он помогал ей после смерти мужа, — возражает Катя, доверчиво глядя на меня, а я уже понимаю, что круто попал, потому что Шувалов-Бельский обещал: он будет пристально за мной следить, но я не принял его слова всерьез.

— Помогал, хорошая же помощь, Катерина, — Антон Павлович кивает своему человеку, который всегда стоит при входе в столовую, — посмотри. Он и сюда приехал от нее… Он регулярно к ним наведывается и даже летал с мальчишками и вдовой в Турцию.

— Да ерунда какая-то, — смеется Катя и рассматривает лица присутствующих. — Ты летал в Турцию?..

Я качаю головой и тяну ее за локоть.

— Пойдем. Я все тебе объясню. Ты прекрасно знаешь о моих чувствах к тебе и Лие.

— Хватит, Адам, что ты мне объяснишь? — она вырывается и смотрит на меня зло. — Это правда?

— Покажи ей фотографии, — приказывает глава семейства помощнику.

— Я просто не верю, — пораженно произносит жена, глядя в экран мобильного.

Перелистывает снимки, которые я вижу лишь обрывочно, но уже понимаю, что под слежкой был давно.

— Ты меня обманывал… Все это время… Адам…

— Я. Все. Тебе. Объясню. Наедине.

— Он объяснит, — усмехается Антон Павлович.

— Я не буду слушать, Адам! — Катя поднимает на меня остекленевшие глаза и пытается скрыть дрожащие руки за спиной. — Я ведь спрашивала тебя… Я так… Я спрашивала… Это все, потому что я поправилась?

— Катерина, не унижайся так, — просит мать.

— Хватит нести чушь, — снова хватаю Катю за руку. — Мы все обсудим, а потом уедем. Жить здесь больше не будем.

Общая неловкость зашкаливает. Аня одергивает сестру, но Катю уже не остановить, она в агонии.

— Я никуда с тобой не поеду. Ты врал мне. Врал! А папа был прав.

— На все есть объяснение. Умерь ревность, Катя!.. Я тебе не изменял и не собираюсь.

— Она сказала, что не будет с тобой говорить, — вступается за сестру Генри. — Не надо ее заставлять. Пухлик, только не рыдай.

— Я сам разберусь, — рявкаю на него и испытываю огромное желание хорошенько вдарить. — И хватит так ее называть. Вы прекрасно знаете, что она болезненно относится к вопросу своего веса, но намеренно много лет оскорбительно к ней обращаетесь. Это за пределами моего понимания.

— Адам, ты не прав, — мягко вступает Аня. — Это наши детские прозвища. Катя на них никогда не обижалась. Скажи, Катюш?

— Я никуда с тобой не поеду, — произносит Катерина отстраненно и выставляет руки перед собой. — И ничего не буду слушать…

— Уезжай один, ничтожество, — мерзким голосом обращается ко мне Антон Павлович.

— Заткнись! — оборачиваюсь, уже не выдерживая.

— Пожалуйста. Адам. И прежде чем приехать сюда, извинись перед папой, — заканчивает Катя, собираясь уходить.

Хочу ее задержать, но путь мне преграждает все тот же помощник.

— Адам, дай ей побыть одной, — просит Аня, наливая в стакан воду для отца.

— Хорошо, — киваю, нервно застегивая пиджак. — Катя, — зову.

Жена оборачивается и разочарованно на меня смотрит.

— Пожалуйста, помни, что в метле прутья, может, и не ломаются, но, когда одно из них по какой-то причине вылетает, сметает его в мусор все та же самая метла…

Катя уходит.

Под нецензурную брань главы семейства покидаю Шувалово.

Точно зная, что навсегда.

Спустя полгода

Звонок со спецстоянки с просьбой забрать вещи из моего автомобиля перед утилизацией поступает в конце осени, когда развод с Катей уже оформлен, между мной и Ириной Ивановой заключен официальный брак, а влиятельный друг Харламова за определенную сумму делает так, что Коля и Илья становятся моими сыновьями. Сделать это без договоренности просто невозможно: у меня действует условный срок, да и со смерти родного отца прошло всего ничего.

Среди разбитого ржавого железа нахожу свое и снова вспоминаю ту ночь год назад.

Яркую, светящуюся Катю и чувство легкости и беззаботности, что с тех пор меня не посещали.

В горле образовывается огромный горький ком, а на глаза попадается папка.

Тот самый сценарий, который я хотел преподнести жене на первую годовщину свадьбы. История, которая создана будто для нее и принесет ей мировую славу, потому что рассказывает о личности огромного масштаба — известной в начале прошлого века балерине Анне Шуваловой.

Стираю с титульника грязь и пролистываю чуть обгоревшие листы.

— Рукописи не горят, — произношу хрипло и прячу папку во внутренний карман пальто.

Взгляд привлекают остатки детского кресла, ошметками разбросанного по салону.

Я уже знаю, что Катя решила ограничить мое общение с Лией. В последний раз я видел дочь до той ссоры в Шувалово, в мае. Тогда ей был год, и она только-только начала ходить. Теперь Лие полтора, и в последнее время каждую ночь я ловлю себя на мысли, что забываю, как пахнут ее мягкие волосы и… насколько она маленькая, потому что даже по старым снимкам в телефоне этого не видно.

Фотографии передают ничтожно мало. Картинку. Изображение. А запахи, габариты, тактильные ощущения от прикосновений они бессовестно игнорируют.

А я хочу все…

Хочу свою дочь.

Хотя бы дочь…

И буду за нее бороться.

До конца.