Чужие дети

Глава 35. Катерина

Конечно, я не чувствую себя довольной, когда мужчины обмениваются рукопожатием и быстро организовывают наш «переезд» за стол в центре зала.

— Ты ведь не против? — запоздало спрашивает Арман.

Я вместо ответа улыбаюсь и забираю сумочку.

Горло сковывает, словно цепями, а яркий свет бьет по глазам. Есть ощущение, что перед показом весь киношный бомонд решил поужинать именно в этом ресторане: мы все еще находимся под прицелом любопытных глаз, и это беспокоит.

Я поправляю изящное платье. Арман подбадривает, приобнимая за талию, пока ведет на наши новые места.

Это, безусловно, приятно — быть под защитой.

Расслабиться не получается, будто это не моя семья, а какие-то чужие люди. Правда, это впечатление проходит, когда чмокаю маму в щеку и улавливаю тот самый аромат дорогой пудры. Сердце дребезжит, я едва успеваю смахнуть слезинку, чтобы она меня не выдала, и сжимаю теплую, сухую руку.

— Привет, мам.

— Привет, Катюшенька, — она тоже расчувствовалась. — Рада вас видеть, Арман.

— Алла Михайловна, выглядите великолепно. Я все думал, кого же мне напоминает блистательная Катерина?.. — Багдасаров делает сдержанный комплимент.

— Ох, спасибо!..

Отец коротко прижимает меня к себе, а я вдыхаю запах театрального грима. Снова ловлю ощущение ностальгии.

Да, я пытаюсь быть самостоятельной единицей в творческих кругах, иметь вес и собственное мнение, но иногда… иногда хочется стать просто девочкой и навестить родительский дом.

Это мое детство, моя история. Моя жизнь.

А тут еще аромат яблок…

— Привет, красотка! — Генри поднимается и по-медвежьи нахраписто сдавливает мои ребра. При этом выглядит гораздо хуже, чем обычно: похудел и как-то осунулся. — Ни фига ты мужика отхватила! — басит мне на ухо.

Все, конечно, слышат.

Смеются.

Генри вообще больше всех меня беспокоит. Я ведь предлагала сыграть ему в фильме, он отказался. Зло заявил, что от Варшавского ему ничего не надо. При этом ни одной достойной роли брата за этот год не припомню… И что это? Глупость или характер? Не знаю.

Киваю Мише и, как обычно, чем-то недовольной Евангелине, тепло улыбаюсь Насте и Артему.

Аня…

Аню… игнорирую.

Просто не хо-чу.

Долгие раздумья помогли наконец-то понять: скорее всего, это пресловутая сестринская зависть. Аня ведь всегда намеренно принижала мои внешние данные, даже обижала, прекрасно осознавая, что делает.

Ну а ситуация с Адамом — это вообще за гранью.

О чем тут говорить?..

— Все в порядке? — спрашивает Арман, склоняясь надо мной.

— Да, — киваю, окинув беглым взглядом присутствующих.

Он хмурится, а потом еще раз приближается:

— Раз уж мы оказались здесь и нас заметили, предлагаю выйти на премьеру вместе. Как ты на это смотришь?

— Я… не знаю… — шепчу.

— Подумай об этом, Катерина, — говорит, подмигивая, и обращается к отцу: — Антон Павлович, а что там со «Старинной сагой»? Мы ждем вторую часть. Обсуждали это недавно с линейными продюсерами.

Папа откидывается на спинку стула и довольно улыбается. Выглядит, как всегда, безупречно: атласный черный пиджак блестит, сорочка под ним сияет белизной, а платок вместо галстука подчеркивает неординарность. Темные волосы уложены в идеальную прическу, густые черные брови ровно подведены, как и бакенбарды.

— Снимаем, Арман, снимаем, — вальяжно отвечает. — Работа ведется масштабная, одни декорации только чего стоят — сам понимаешь!.. Сейчас ведь по старинке никто не трудится. Всем компьютерные технологии подавай.

— Вот за что люблю ваши фильмы — так это за реалистичную картинку, — Багдасаров кивает официантке, которая щедро льет в его бокал марочное красное вино. — И правда, таких фильмов мало.

— Тогда жду тебя на съемочной площадке, — отец воодушевляется. — И у нас в Шувалово, конечно же, тоже, дорогой друг. Пообщаемся, раскурим сигары, а Катя пока с мамой и сестрами пошепчется.

— Обязательно приедем. И буду ждать вас с ответным визитом у себя.

Скрипящий звук отъезжающих ножек стула кажется слишком громким. Аня поднимается и, бросив салфетку на белоснежную скатерть, зло произносит:

— Что-то есть расхотелось. Пойду прогуляюсь…

— Пух… — зовет меня Генри, глядя ей вслед.

Снова это прозвище: глупое, дурацкое, обидное — оно никогда мне не нравилось. Я терпела, терпела, это было что-то вроде нежелания вступать в открытый конфликт, и только сейчас до меня дошло: со мной так нельзя!.. И Аня прекрасно понимала, что задевала меня. Особенно после родов, когда я искренне ненавидела каждый лишний килограмм на своем теле.

Я ошпариваю брата взглядом, словно крутым кипятком.

— Прости, — хмурится он.

Мне приносят грин-салат и белую рыбу, без энтузиазма в ней ковыряюсь, пока папа с Арманом обсуждают кого-то из Фонда кино и конкурсный фильм, просмотр которого нам предстоит.

— Кстати, хотел спросить, — Арман поглядывает на Мишу и Артема. — Это правда, что «Любовь в пуантах» не выйдет к Новому году?

Услышав название, чувствую легкое беспокойство.

— Правда, — отвечает Александров, поглядывая на отца. — Скорее всего, представим к следующему «Кинотавру». Тем более, по слухам, он будет уже весной.

— А почему? — не сдерживаюсь.

Евангелина усмехается, и в этой улыбке я вижу тонкий намек на причины моей неосведомленности. Адам ведь мог мне сказать. Но не сказал…

Миша молчит, а Артем, будучи человеком скромным, медленно откашливается и произносит:

— Там возникли какие-то проблемы с прокатным удостоверением. Думаю, Варшавский сам всем сообщит, как только будет известно что-то конкретное.

Я перевожу взгляд на отца, который с отсутствующим интересом к теме, кладет рафинад в свой чай.

— Ты что-нибудь слышал об этом, папа? — спрашиваю.

С обвиняющей интонацией — иначе не получается.

— Откуда? — он смотрит на меня хмуро. — Я не слежу за твоим бывшим мужем, дочь.

— Да? А мне казалось, у вас много общих тем, — напоминаю про мою ссылку в Брест.

Это ведь было их совместное с Адамом решение.

Но отец будто не понимает:

— Каких, например?

— Ты сам знаешь.

— Катя, что за претензии к папе? — мама мягко улыбается, сглаживая неловкость. Генри с любопытством наблюдает, остальные молчат.

Сжав зубы, опускаю голову и продолжаю мучить рыбу.

— Все нормально, — вдруг отвечает отец грубовато и поглядывает на меня как-то по-новому. Без привычного выражения лица, будто я глупая девочка. — Я не имею ни малейшего представления, что происходит с фильмами этого человека, но ты можешь поинтересоваться у его партнера. Он ведь с нами сегодня.

— Только не надо меня впутывать, — злится Миша. — И так проблем с этим кино выше крыши. Сняли, называется. Теперь как в прокат выйти не знаем… Все деньги вложены, кредиты. Хуже ситуации не припомню.

— Извините, — я резко поднимаюсь. — Я выйду.

Багдасаров участливо интересуется:

— Нездоровится?

— Все в порядке. Я сейчас.

Бросая уверенные взгляды на коллег, иду к уборным мимо входа, у которого замечаю знакомую высокую фигуру.

Сердце, как обычно, ускоряет бег, трепещет. Адам в своем привычном образе: серый деловой костюм, черная водолазка и легкая небритость на лице.

Варшавский, а вернее, оба Варшавских, Адам и Стефан, общаются с хостес. Я останавливаюсь, чтобы разглядеть братьев, давно не видела их вместе.

По рассказам бывшего мужа, их детство было сложным, а с матерью, в отличие от младшего брата, он никогда не был особо близок. Почему так сложилось, не рассказывал. Четко давал понять, что эта тема ему неприятна, я не наседала.

— Катя, — Адам замечает меня и, кивнув сотруднице ресторана, направляется ко мне.

Одобрительно рассматривает мое изумрудное платье.

— Привет.

— Катя-Катерина, — широко улыбается Стефан — высокий, кудрявый блондин. — Привет, красавица. Сколько же мы не виделись?

— Достаточно долго, — вежливо отвечаю, не отрывая взгляда от светло-голубых глаз, смотрящих на меня слишком внимательно. — Ты давно прилетел? Лия по тебе очень скучает, — тут же объясняю свой интерес.

— Только что. Хотели поужинать до премьеры, но все столики заняты. А ты… с кем здесь?

— Со всеми, — неопределенно отвечаю.

Адам переводит взгляд в зал и, судя по темнеющим глазам, легко находит наш стол.

— Действительно… со всеми, — смотрит теперь на меня.

Я пожимаю плечами и позволяю отвести себя в сторону, когда в холл заваливается большая шумная компания гостей.

Стефан остается дожидаться у стойки, с улыбкой на нас поглядывая.

— Как вы здесь обосновались, Катя? — спрашивает Варшавский.

— Все хорошо. Лия с няней в гостинице, кое-как уснула после бассейна. Она там три часа провела, я так устала. Завтра твоя очередь!..

— Жду не дождусь. — Он открыто улыбается, но все же получается как-то напряженно. Делает шаг назад, чтобы пропустить девушек, проскальзывающих между нами. Это кто-то из молодых коллег, видела их в эпизодах, но ни фильмов, ни фамилий не припомню.

Зато в памяти всплывает разговор с отцом.

— Адам, что происходит? Ар… Арман сказал, что у тебя какие-то проблемы с прокатным удостоверением?

— Все в порядке, — он отмахивается, снова смотрит в зал, нервничает. — Весной запустимся. Здесь же, в конкурсе. Будет интересно.

— Но зачем? Ты ведь так хотел успеть до Нового года, чтобы захватить праздники. Ничего не понимаю.

— Мы свое возьмем, Катюша, — Адам иронично усмехается. — Тебя номинируют на лучшую актрису, меня — на режиссера, Григорович блеснет как оператор. Во всем есть свои плюсы, может, партнеры из СНГ обратят внимание. Прорвемся, Катя… Ты с ним? — он вдруг меняется в лице.

— Я…

Теряюсь.

Ситуация глупая. Глупая и смешная.

Хотя нет. Мне не смешно, мне больно, черт возьми. Я уже привыкла к мысли о новой жизни, но каждый раз, как вижу его, все летит к чертям.

— А ты… где твоя жена, Адам? — вскидываю подбородок.

Он снова наступает, прижимает к стене своей энергетикой.

— Ты ведь все знаешь, Катя. Зачем спрашиваешь?

— Я — знаю. А они? — оглядываюсь. — Они ничего не знают.

— Скоро все закончится… Не выйти сегодня с ней — я не могу так. Варивода задержан, но его подельники пока не в курсе, за что именно его взяли. Если мы сейчас ошибемся, очень много тварей свалят первым рейсом за бугор и останутся безнаказанными.

— Ясно, — я отстраняюсь. — Прости, пожалуйста. Мне нужно в туалет.

— Катя…

На негнущихся ногах открываю дверь уборной и ищу пустую кабинку, захожу и замираю на несколько минут.

Глаза сами собой закрываются, наполняются слезами от нахлынувших чувств.

Где-то справа слышится звук сливаемой воды, стук острых каблуков, смешки.

Это те актрисы.

— Видела?..

— Ага. Ужас!..

— Я же говорила. У нее ни стыда, ни совести.

Задерживаю дыхание, вдруг понимая: это обо мне!..

— И гордости ни грамма, — продолжает другая. — Мне рассказывала Ленка Арсланова, помнишь, из ВГИКа? Мы вместе с ней учились. Так вот, Ева Реброва общается близко с Варшавской, они дружат семьями, постоянно ходят куда-нибудь вместе. Ирина просто в шоке оттого, что творит его бывшая! Там жесть…

— И что там?

— Она звонит ему по ночам, представляешь? Каждую ночь.

Боже, какое вранье!..

— Очуметь.

— Об этом уже все говорят… А пока они снимали фильм, где, кстати, Реброва должна была сыграть главную роль, эта Катька постоянно захаживала к режиссеру в кабинет! В одном халате, представляешь?.. Чем уж они там занимались — все ведь понятно.

— А его жена что?

— Терпит все, бедняжка. Это же Шувалова-Бельская! Попробуй скандал подними, за нее папашка вступится.

— Я, кстати, отправила Антону Павловичу свои пробы… — голоса отдаляются.

Девицы оставляют меня одну, а я дрожащей рукой открываю дверцу и, ничего не соображая, направляюсь в зал.

Слава богу, Варшавских в холле уже нет.

— Все в порядке? — Арман идет ко мне навстречу.

Я смотрю на Евангелину. Ну ты у меня попляшешь!..

— Все в порядке, — киваю. — Давай поедем на премьеру. Вместе.

*

На улице гроза с дождем.

Мы долго стоим в пробке перед парадным входом с красной дорожкой, а потом, когда вспышки фотокамер ослепляют, а овации толпы не умолкают, Арман крепко обхватывает мою ладонь и помогает подняться по бесконечному лестничному пролету Зимнего театра, на вершине которого мы даем небольшое интервью, избегая вопросов, касающихся наших отношений.

— Без комментариев, — отвечает Багдасаров довольно жестко и многозначительно сжимает мою талию.

В здании оперативно проходим аккредитацию, попутно общаемся с миллионом знакомых и коллег, не забывая обсудить их друг с другом. К началу премьеры я более-менее прихожу в себя от подслушанного разговора, но неожиданно в киноконцертный зал заходят Адам с Ириной, а вернее, актрисой, которая исполняет ее роль, и весь мой дзен в этот миг разлетается на мелкие осколки.

Глаза Варшавского тут же находят меня. Не знаю, что там в них, потому что отворачиваюсь и чувствую на себе еще несколько сотен самых разных взглядов. Какие-то из них колючие, брезгливые, какие-то оценивающие, иногда даже жалостливые.

Последние безмерно раздражают.

Меня не надо жалеть.

Я красивая, успешная молодая женщина. Рядом со мной мужчина, который владеет крупным телевизионным бизнесом.

Наша с Адамом история точно не о том, как бывшая жена осталась не у дел. И, конечно, я все понимаю, да… но меня вновь накрывает какой-то безысходностью. Я злюсь на него и ничего не могу с собой поделать.

Любить и одновременно ненавидеть — ужасная комбинация. Увы, мне не подходит.

Возможно, это шутка организаторов или, что скорее всего, попытка раздуть скандал, потому что Варшавские устраиваются в креслах прямо за нами. Я даю себе время остынуть, но успокоиться не могу. Зло смотрю на пятую по счету молодую актрису, которая делает вид, что снимает селфи на нашем фоне. Уверена, во всех пабликах будет что посмотреть и что обсудить уже сегодня вечером.

Меня, оказывается, и так все обсуждают!.. Глупые, завистливые сплетни злой паучихи Евангелины расползлись паутиной по Москве.

После недолгого представления картины и съемочной группы гаснет свет.

У меня дежавю, избавиться от него невозможно.

Много лет назад мы уже были в такой ситуации, здесь же. Я потираю горящую шею, сглатываю ком, застрявший в горле. Едва сдерживаю слезы. Арман расценивает мое ерзанье, как намек на то, что мне холодно и, не отрываясь от экрана, крепко обнимает. Я тону в аромате его туалетной воды и пытаюсь сосредоточиться на картине. Снова чувствую себя защищенной.

Это фильм о Великой Отечественной войне.

Прекрасная, тонкая работа режиссера и оператора, с отличным кастингом и высококлассными спецэффектами. Я вздрагиваю от выстрелов, взрывов, каждой хлесткой фразы, сказанной фашистами, и заставляю себя не думать о том, что происходит позади.

Где-то через полчаса мой телефон вибрирует. Не вынимая его из сумочки, проверяю. Это может быть няня, но нет: сообщение от Адама.

«Выйди, пожалуйста. Поговорим».

Я инстинктивно выпрямляюсь и остаюсь на месте.

«Пожалуйста, Катя».

«Пожалуйста, Катя»приходит с разницей в пять – семь минут. Снова и снова.

Я напряженно мотаю головой, откидываясь на спинку кресла.

Плачу, тихонько всхлипывая, благо тема кино позволяет.

Плачу от обиды за себя и за дочь. Обещаю, что все исправлю и сотру Реброву в порошок.

Весь флер премьерного фильма пропадает, и до самых титров я никак не могу поймать нить повествования, которую так искусно сплел талантливый сценарист, что не мешает мне вместе со всеми аплодировать стоя в течение десяти минут.

Все начинают расходиться.

— Адам, привет, — сухо здоровается Багдасаров.

— Добрый вечер, — до ушей доносится напряженный голос.

— Может, уедем отсюда, Катя? Не будем оставаться на обсуждение? — Арман сзади обнимает меня за плечи и дружески приветствует знаменитого телеведущего, который все это время сидел перед нами. — Хотел познакомить тебя с частью своей семьи. Они живут в Красной Поляне, останемся сегодня у них, дом большой, места хватит.

Я оборачиваюсь, цепляя взглядом серый пиджак.

— Хорошо, — облизнув губы, быстро соглашаюсь. — Давай… давай уедем. Только сейчас.

— Пойдем, — Арман подталкивает меня к проходу.

Мы пересекаем фойе и минуем пост охраны. Повсюду много людей, но я устаю отслеживать интерес к нашей паре. Просто хочу побыстрее отсюда выбраться и… как-то забыть.

— По-моему, отличный фильм, — делится впечатлениями Арман, подавая мне ладонь. — Уверен, что-нибудь возьмет, но это только первый день, остальные конкурсные работы будут не хуже.

Красное лестничное покрытие скользкое от дождя, который за время просмотра превратился в изморось. Я переставляю ноги, стараясь не зацепиться каблуками.

— Да, отличный, — отвечаю тихо. — Мне понравился.

Мелкие капли хорошо охлаждают лицо и душу.

— Катя, — доносится сзади, когда мы достигаем последнего пролета. — Погоди.

Я оборачиваюсь и вижу, что к нам направляется Варшавский. Его движения резкие, тело напряжено, а на серьезном лице непроницаемая маска.

— Он, наверное, по поводу Лии, — испуганно смотрю на Багдасарова. — Я сейчас подойду.

— Хорошо. Подожду тебя в машине. Только не задерживайся. — Арман набрасывает мне на плечи свой пиджак и уходит.

Я не выдерживаю.

Не выдерживаю, потому что слишком живы внутри воспоминания о том, как я бежала за Адамом по этой же самой лестнице и ни о чем таком не думала. Они тлеют в груди и беспокоят.

— Чего тебе?

— Катя, не делай глупостей, — бывший муж встает рядом.

— Каких еще глупостей? — взрываюсь. — Каких глупостей, Адам?

Он хватает меня за локоть и прижимает к себе.

В центре вечернего Сочи в свете ночных огней.

Только это не сказка.

Я — в чужом пиджаке. Он — чужой муж.

— Не делай глупостей, Катя. Я тебя прошу.

— Ты меня сейчас позоришь, Адам. Как ты этого сам не понимаешь? — пытаюсь отстраниться, заметив, как оживляются гиены-журналисты за ленточкой. — Отпусти, пожалуйста, — замерзшими губами прошу, пристально рассматривая серый лацкан и подрагивающий кадык.

Волос касается теплое дыхание, а грудь, к которой я прижата, мерно вздымается.

— Я не могу, — слышу хриплое и больное. — Единственное, чего я не могу — это отпустить тебя, любимая.

— Ада-ам, — вырвавшись, делаю шаг назад. Поскальзываюсь, но он ловит. — Я так тоже не могу. Прости… — всхлипываю. — Только не надо меня мучить.

Он стискивает зубы и нехотя отпускает.

— Это ты меня прости, — сдержанно извиняется. — Ты прекрасно знаешь, что этот брак фиктивный. Ты все знаешь, — Адам хмурится, а я смотрю на него будто в последний раз. Окончательно прощаясь.

— Брак фиктивный, — шепчу, перед тем как уйти. — А наш развод настоящий… Прости, Адам.

Под пристальными взглядами осторожно сбегаю вниз и, стянув с себя мокрый пиджак, сажусь в теплый салон автомобиля. Багдасаров тут же трогается с места с визгом шин.

— Ты плакала, Катя? — спрашивает Арман, внимательно на меня глядя.

— Нет, — аккуратно вытираю слезы с лица и смотрю на бывшего мужа сквозь затемненное стекло. — Я не плакала. Это дождь…