Чужие дети

Глава 31. Катерина

«Почему не отвечаешь?»

«Занята, Пух?»

Сообщения от сестры — когда-то самого близкого мне человека — отправляются в папку «Спам», а я хладнокровно смотрю прямо перед собой в лобовое стекло своей новенькой «Тойоты». За ее пределами сегодня такой колючий, порывистый ветер, что хочется спрятаться.

Если раньше из четырех общепринятых реакций на стресс: бей, беги, замри, лебези — я всегда выбирала бежать быстрее и подальше, надеясь, что будет легче, то сейчас, став старше и мудрее, просто замираю.

Откровения Адама на время оглушают и парализуют, не укладываются в голове, как их ни крути.

Я все так же занимаюсь воспитанием дочери, продолжаю обустраивать наш быт и каждый день езжу на съемочную площадку, где стараюсь свести общение с бывшим мужем до минимума. Последнее не получается. Варшавский всегда рядом, и не реагировать на эту близость просто невозможно, поэтому я позволяю себе какое-то время не принимать никаких поспешных решений.

Одна старинная китайская мудрость гласит, что жить — значит принимать эти самые решения. Получается, моя жизнь сейчас остановилась?

Возможно. Но я и этому рада. На любом сложном пути случаются остановки.

К тому же спасает работа… Фильм о трудном выборе сильной женщины начала прошлого века. Вместо самых знаменитых мировых театров и рукоплесканий европейцев она выбрала себя, своих детей и страну, в которой как раз начинались волнения.

Я впервые срастаюсь с героиней, которую играю: и знакомый с детства образ бабушки Ани, и наша родственная близость этому только благоволят. С каждым днем мне понятнее ее реакции, женские страхи, ожидания от брака и… принятые решения. Даже самые горькие.

Алан Маккоби, герой Захарова, мне тоже понятен, но прочувствовать полностью я его не могу. К тому же Игнат, в отличие от меня, самый настоящий профессионал и играет с умом. Он быстро вживается в роль, пользуется понятными актерскими приемами, где-то перебарщивает — не спорю. Судя по реакциям тела и выражению лица, Варшавский часто им недоволен, но сдерживается от прямой критики. Да и вряд ли кто-то на площадке, кроме меня и Глаши, об этом догадывается.

Съемочный процесс медленно переходит во вторую стадию — мы начинаем снимать в павильоне. Этого я давно ждала и боялась.

Первая же сцена, которую мы снимаем, — постельная.

Мне долго делают нюдовый макияж с эффектом блестящей кожи, накручивают на бигуди волосы, чтобы они лежали ровными, упругими завитками, а костюмеры носятся с пыльно-розовым корсетом и объемными панталонами, которые запланировано будут скрыты под легким, шелковым пеньюаром в цвет.

Последний штрих — припудривание и контурирование зажатой, словно в тисках, груди и ямочек в районе ключиц.

Дыхание перехватывает еще больше, когда я появляюсь на площадке, оборудованной под старинную спальню с темными обоями, кроватью с металлическим каркасом и резной деревянной мебелью.

Адам, что-то доходчиво объясняющий Игнатову, замирает на полуслове, а мне хочется прикрыться полами пеньюара, но боюсь их запачкать гримом.

До самого удара хлопушки все смешивается в один беспокойный коктейль: меняющийся от настройки свет софитов, бесконечные вопросы от ассистентов, наставления Григоровича — пожалуй, единственного человека, не считая Насти, к которому я спокойна после переезда из Шувалово, и внимательные, немного ошарашенные взгляды бывшего мужа.

Мы оба дезориентированы моим внешним видом и количеством окружающих нас людей, ведь с того самого разговора на заправке так ни разу и не оставались вдвоем. Рядом с нами всегда коллеги, наша дочь или ее няня.

Слава богу, начинаем.

— Ты скучал, Алан Маккоби?— спрашиваю, забираясь на кровать, и с легкой улыбкой рассматриваю расстегнутую до середины груди белоснежную рубашку с высоким накрахмаленным воротником.

— А как же? Иди ко мне, Анечка.

Я позволяю потянуть себя за локоть и устраиваюсь на мужских бедрах, держа в голове реплики из диалога.

Отбрасываю волосы назад и опускаю грустный взгляд на своего киношного мужа.

— Не верю, что ты скучал. Тебя не было почти два года… Я злилась на тебя и каждый раз, когда посещала церковь, испытывала желание заказать сорокоуст о твоем упокоении, чтобы перестать ждать.

Алан-Игнат безудержно хохочет и сжимает ладонями мои бедра, забравшись под полы пеньюара.

— Я атеист, моя девочка. Можешь заказывать все что угодно. Никогда не поверю, что это как-то мне навредит. Если уж что-то случится, только руки врача способны исцелить человеческое тело.

— Где ты был?.. —с претензией интересуюсь.

— Я был в Америке. Эта страна меня покорила, Аня. Ты должна ее увидеть, а американцы должны увидеть, как прелестно ты танцуешь.

— Я не хочу в Америку, —грустно пожимаю плечами. —Но я рада, что ты вернулся. Марк тебя забыл, а Матвей вообще ни разу не видел… Неужели собственные дети для тебя менее важны, чем пациенты?

— Завтра же поедем к нашим сыновьям,— снисходительно отвечает он. —А сегодня ты моя! Я соскучился по тебе, Анечка. Моя Анечка. Работа в последнее время отнимает много сил. Я чувствую, знаю, что медицина на пороге перемен. С тех пор как Листер открыл антисептику, люди стали меньше умирать. За эти два года я вот этими руками прооперировал больше тысячи людей и сам в этом убедился.

— Хватит говорить о работе… Я ненавижу медицину. Пока ты спасаешь свои тысячи, я здесь медленно умираю… —Склоняюсь, чтобы поцеловать «мужа» и, едва почувствовав аромат мужского одеколона, слышу резкий голос Адама:

— Стоп. Технический перерыв. Переставим оборудование.

Я поднимаю глаза и даже не успеваю на него посмотреть: нас с Игнатом окружают. Выдыхаю, только когда мужские руки перестают обжигать кожу на бедрах.

А потом все начинается заново.

Мы играем горячий поцелуй. Игнат резко опрокидывает меня на кровать и стягивает рубашку, опускается сверху, зацеловывая лицо, шею и переходя к груди. В глаза бьет яркий свет софита. Обняв партнера, прикусываю нижнюю губу и прикрываю веки.

Почувствовать что-то кроме дискомфорта просто невозможно, но реакция все же есть, потому что я женщина и слишком долго была одна. Тонкая кожа на груди горит от колючей щетины, а бедра дрожат, потому что мужская рука медленно и нежно ведет от лодыжки до самого верха.

Команды воспринимаются мозгом немного заторможенно, хочется, чтобы это закончилось как можно быстрее. Я жадно всхлипываю, картинно затягиваюсь воздухом через нос и шепчу имя «Алан».

Потом позиция сменяется.

Еще и еще.

Глаза начинают слезиться от ослепляющего света. Тело напрягается, чтобы не чувствовать, а все реакции на прикосновения и поцелуи я беру исключительно из жизни, представляя на месте Игната Варшавского.

Мой сексуальный опыт не такой обширный — всего один мужчина, с которым я была близка исключительно по любви, поэтому прекрасно помню, как это — когда любое, даже самое невесомое прикосновение вызывает удушающую волну жара в груди, а сердце вот-вот распадется на части.

Судя по одобрительным интонациям Григоровича, у меня получается передать то, что требуется, с первого дубля, но неловкость так и не уходит до самого конца.

— Снято, — командует Артем.

Я теперь без угрызений совести, что замараю реквизит, завязываю пеньюар и потерянно озираюсь в поисках Варшавского. Зачем? Сама не знаю. Просто хочу увидеть, что все нормально.

— Мне понравилось, — тем временем делится впечатлением Игнат, забрасывая рубашку на плечо и помогая мне подняться. — Можно сказать, закрыл старый гештальт, Катерина.

— И не надейся, — хмурюсь и ищу свои мягкие тапочки.

Он же не собирается это обсуждать?..

— Перерыв полчаса, — громко объявляет Григорович, а я все еще не могу найти Адама.

Сначала думаю, что это из-за бликов перед глазами, но они быстро проходят.

— Ушел, — тихо сообщает Глафира, как только я подхожу.

Я киваю, показывая, что понимаю, о ком именно речь, при этом испытываю легкое облегчение.

— Куда? — потираю шею сзади.

Вдоль позвоночника будто иглы впиваются. Одна за другой. Подгоняют.

— Полагаю, к себе.

Я киваю и выхожу из павильона, прикрывая горящие губы тыльной стороной ладони. Мои размеренные шаги срываются на быстрые и переходят в бег.

Бегу еле переставляя ноги.

Сердце безжалостно колотится о ребра.

Длинный коридор заканчивается лестничным пролетом, слетев вниз, я открываю нараспашку дверь с табличкой «Варшавский».

Замираю на пороге.

Адам стоит, отвернувшись к большому окну. Режиссерская жилетка небрежно брошена на стол. На полу возле него разбитая чашка и разлитый кофе.

Сквозь тонкий серый свитер проступают напряженные мышцы спины, которые становятся еще рельефнее, когда бывший муж поворачивается и, увидев меня, хмурится.

— Было? — приподнимает брови и спрашивает чужим голосом.

— Было!.. — киваю.

Я пораженно качаю головой, жалобно всхлипываю и подаюсь вперед, переступая через свои обиды и осколки.

Адам делает шаг навстречу, подхватывает меня на руки и намертво прижимает к груди, а я зарываюсь холодным носом в мягкий кашемир, обнимаю крепкую шею и позволяю себе утонуть в сладковато-дымном аромате любимого ветивера.

Все напряжение последних дней, а может быть, даже нескольких лет, проведенных в полном одиночестве, выходит из меня сдавленными рыданиями и горячими слезами, только усиливающимися, когда мужская ладонь аккуратно сжимает мой дрожащий затылок, а над ухом слышится душеразрывающее и хриплое:

— Катюша. Моя. Катюша…