Чужие дети

Глава 48. Катерина

В жизни каждого человека бывают переломные моменты. Когда огромная, водная гладь покидает десятилетиями намытые берега или старая потрепанная коробочка становится переполненной требухой. Судьба у всех разная. И момент «икс» тоже свой. Кому-то на голову падает кирпич, как символ того, что дальше так жить просто невозможно: все, «баста», довольно. Кто-то разводится после двадцати лет брака и начинаются кардинальные перемены со вкусом горечи на губах и разочарования в сердце, потому что, как правило, выходим замуж мы за одного мужчину, а разводимся уже с другим.

Совсем тяжелый случай — когда люди начинают хворать, порой страшными, неизлечимыми болезнями и… меняют стиль жизни, так сказать, директивно. Вопреки своим желаниям, мечтам и целям.

Мне повезло, потому что необходимость перемен я осознала во время премьеры своего дебютного фильма. После всех поздравлений, восхищения и легкой зависти коллег оказалась в тихом гостиничном номере и до самого утра гоняла по кругу разные мысли.

Следующие дни прошли легче.

До обеда мы проводили время с Лией, потом, когда она уходила прогуляться с Адамом, я занималась собой. Читала книгу, готовилась к пробам, неожиданно предложенным здесь же, на Кинотавре, или посещала спортивный зал.

Вечерами мы со всей съемочной группой ходили на конкурсные премьеры. Хорошо, что дочка быстро нашла общий язык с помощницей Варшавского и реагировала спокойно. Каждый день, как правило, заканчивался совместным ужином и живыми, яркими спорами. Обсуждением.

К концу недели у нашего фильма наметился явный конкурент — философская работа Андрея Толмачева «Жизнь».

И если «Любовь в пуантах» — коммерческое кино, как у нас любят говорить «для зрителя», то картина Андрея Николаевича, режиссера с более чем тридцатилетним опытом, скорее авторская и не для всех. А кинокритики, равно как и жюри, такое любят.

На грандиозной церемонии закрытия в свете софитов и концертных огней мы забираем четыре награды из восьми. За костюмы, музыку, главную женскую роль и… лучший фильм. Кто-то скажет: это абсолютный, баснословный успех, но я, с трудом удерживая тяжелую статуэтку в виде золотого шара, верхняя половина которого изображает солнце, а нижняя — море, чувствую себя разбитой и даже злой. В первую очередь на свою семью, потому что в том, что номинация не досталась моему бывшего мужу, чувствую роль отца.

Правда, когда он подходит, чтобы обнять и поздравить, замечаю на всегда бодром лице темные круги под глазами и некоторую потерянность, поэтому не решаюсь высказать претензии вслух.

Точно не сегодня.

— Я тобой горжусь, — говорит папа слова, ради которых, пожалуй, все и затевалось, но сатисфакция не приносит никакого удовольствия.

Я поднимаюсь на носочки и пытаюсь рассмотреть сквозь толпу высокую фигуру Варшавского, но моя семья, поздравляющие коллеги и плотное кольцо из журналистов мешают.

Прилетевший за несколько часов до торжества Арман, в идеальном черном смокинге, из-под которого виднеется кипенно-белый воротник сорочки, резко контрастирующий со смуглой шеей, щедро раздает комментарии, чем неимоверно раздражает.

— Катерина Антоновна, планируете ли вы сняться в продолжении истории вашей бабушки?

— Все будет зависеть от рабочего графика, — ловко отвечает Багдасаров, воспользовавшись моим смятением.

— Конечно, я буду сниматься, — перебиваю его и вежливо улыбаюсь журналисту. — Для меня будет огромной честью, если я получу приглашение. И выпускающий продюсерский центр «ФильмМедиа», и работа с режиссером Адамом Варшавским, как и со всей съемочной группой — мне абсолютно все понравилось. Я под впечатлением. Хочу поблагодарить Адама за предоставленный шанс и оказанное мне доверие.

— Вы наладили общение ради дочери?

Кажется, я слышу, как закипает Арман, но, бросив на него предупреждающий взгляд, спокойно отвечаю:

— Конечно. Нам абсолютно нечего делить. Я уважаю Адама, он навсегда останется моим близким человеком.

— Значит, продолжению быть?

— Постойте, — я легко смеюсь. — Мы еще не представили зрителю первую часть. «Любовь в пуантах» выйдет на экраны через две недели. Мы с радостью представим нашу работу в некоторых городах…

— Приходите на пресс-конференцию. Завтра, — сворачивает общение с журналистами Арман и уводит меня от толпы.

Обернувшись, замечаю Адама. Рядом с ним брат, Настя с Артемом и еще множество людей. Кинув короткий взгляд на моего спутника, Варшавский хмуро улыбается и кивает на статуэтку в моих руках. Вытягивает большой палец.

Я улыбаюсь. Как-то грустно.

И выхожу из зала…

Закрытие киноконкурса, как правило, знаменуется большой, веселой вечеринкой, но такие шумные мероприятия я стараюсь не посещать: слишком много алкоголя и слухов на квадратный метр. Тем более после конфликта с Шурой Соломиной и ситуацией с Ребровой.

Арман предлагает поехать в гостиницу, я с радостью соглашаюсь. Хочется поскорее обнять Лию и наконец-то выдохнуть.

Правда, уезжаем мы не одни, поэтому останавливаемся в пробке. За окном кипит курортная, полная приключений жизнь, а в машине тотальная, гробовая тишина.

Этот контраст смущает.

Хочется туда, на волю.

— Зря ты так про «ФильмМедиа»… — замечает Арман, недовольно поглядывая в окно.

— Почему? — оборачиваюсь и поправляю белое платье.

Для церемонии я выбрала вновь образ в стиле балеткор с облегающим верхом, открытой спиной и ниспадающей юбкой из органзы. Как-то интуитивно хотелось быть похожей на свою героиню: грациозную, но сильную, со стержнем.

— Я продюсер, Катя. И прекрасно понимаю, как гонорар может взлететь до небес. Если согласуют вторую часть, ты стрясешь с них в два, а то и в три раза больше.

— Дело не в деньгах.

— Конечно в них, — он благодушно смеется. — Если «Любовь в пуантах-2» снимет другой режиссер — ничего страшного не случится, а вот замену актрисы, у которой главная роль, зритель терпеть не будет. Вот это все, — небрежно кивает на награду. — Обязательно надо монетизировать. Иначе зачем вообще эти конкурсы?

— Ты говоришь странные вещи, Арман.

— Я говорю тебе реальные вещи. Кроме того, мне не нравится, когда моя женщина прилюдно восхваляет другого мужика.

— Восхвалений не было. Был отзыв о моей работе.

— Постарайся впредь, чтобы такого не было.

Я удрученно вздыхаю и чувствую, как шею стягивают невидимые ремни. Дышать трудно, совершенно нечем, асфиксия.

— Как скажешь, — стискиваю зубы.

Пробка бесконечная.

Беспросветная.

На дороге и в жизни.

Я так отчаянно бежала от фантомных болей, оставшихся после прошлого брака, что сама не заметила, как оказалась в клетке. Да, золотой, но все же клетке.

Мое запястье сдавливает широкая ладонь.

— Ты умница, Катерина.

Телефон в моей сумочке вибрирует. С трудом освободив руку и щелкнув застежкой, извлекаю его и сразу же удивленно отвечаю:

— Да, слушаю.

— Катя, — говорит Адам. Голос обеспокоенный.

— Что случилось? — нетерпеливо ерзаю.

Первая мысль — что-то не так с Лией.

— Насте резко стало плохо. Давление упало, обморок. При падении она ударилась животом.

— Ох… — прикрываю глаза и качаю головой. — Она в больнице?

— Мы с Артемом едем за «скорой». Я подумал, ты тоже должна знать.

— Конечно, я приеду. Отправьте мне адрес, куда именно ее повезли.

Опустив телефон, судорожно смотрю по сторонам. На вопросительный взгляд Армана отвечаю быстро:

— Насте Григорович стало плохо.

— Кто это? — спрашивает он без энтузиазма, а я неверяще на него уставляюсь.

Настя — самый частый гость у нас дома. Моя единственная подруга. Сестра… Неужели мужчине, которого я выбрала в свои спутники, настолько все равно на моих близких?..

— Это моя сестра, Арман, — не скрываю негодования. — И она беременна. Я ведь рассказывала тебе…

Он отмахивается.

— Так бы и сказала, что сестра. Теперь понял…

Я открываю сообщение с адресом и обращаюсь с телефоном к молчаливому водителю:

— Отвезите нас по этому адресу, пожалуйста.

— Катя, давай ты заедешь к Насте с утра. У меня был сложный перелет. — останавливает Багдасаров, убирая мой телефон. — Едем в гостиницу, — командует.

Внутри меня зреет протест такой силы, что оставаться вежливой больше не получается. Что-то рвется на части. Мое терпение или желание быть послушной и хорошей — не знаю.

— Я должна быть там, Арман. С Настей. — настаиваю, забрасываю телефон в сумочку, подхватываю тяжелую статуэтку и тянусь к ручке на двери. — Если ты устал, отправляйся в гостиницу.

— Катя, не дури. Уверен, что там нет ничего серьезного.

Останавливаюсь и медленно оборачиваюсь.

— Я очень на это надеюсь, но близкие люди нужны нам рядом, даже когда нет ничего серьезного. И да… Пожалуйста, сними для себя отдельный номер, — решаюсь.

Широкая ладонь снова обхватывает мою руку. Сдавливает. Больно.

— Что это значит? — злится он.

— Это значит, что мы слишком разные, — вырываюсь и открываю дверь.

Теплый, морской воздух тут же попадает в нос. Вкусный до невозможности. И даже статуэтка, будто легче становится.

Не оборачиваюсь.

Пересекаю дорогу, огибая капоты автомобилей, пытаюсь сориентироваться на местности и заказываю такси к ресторанчику на углу. Пока еду в приемный покой, смотрю на темнеющее сочинское небо и страшно волнуюсь за сестру. Нестерпимо хочется, чтобы у нее все было хорошо.

Чтобы хоть как-то отвлечься, звоню Лие и прошу Катю задержаться.

— Адам, — стук моих каблуков вместе с шелестом бахил разлетается по пустынному коридору.

Варшавский поднимается и идет ко мне навстречу. Воротник его рубашки ослаблен, всегда идеально уложенные волосы в творческом беспорядке.

— Как она?

— Пока не знаю, — отвечает он устало и смотрит в дверной проем. Не дождавшись Армана, переводит взгляд на меня. — Артема недавно вызвал врач.

— Я страшно волнуюсь… — признаюсь.

— Я тоже, но сделать мы ничего не можем, Катя. Будем ждать. Уверен, что все будет хорошо.

— Надеюсь…

Опустив золотой шар на скамейку, к такому же, только с надписью «За лучший фильм», медленно опускаюсь.

— Мне так жаль, что ты не получил «лучшего режиссера». Как ты думаешь, отец мог на это повлиять?

— Вряд ли, — Адам садится рядом и качает головой. — Думаю, ему сейчас не до этого.

— Что ты имеешь в виду? — становлюсь подозрительной.

— Ничего такого, Катя, — говорит он после легкой заминки. — Просто, думаю, Антон Павлович вряд ли мог повлиять на жюри. К тому же Толмачев неизлечимо болен. Поговаривают, «Жизнь» — его последняя картина. Вполне логично отметить эту работу, тем более она действительно получилась.

— Я очень расстроилась, — признаюсь, упираясь затылком в больничную стену.

— Да ну… радоваться надо. Для проката звание «лучший фильм» — гораздо интереснее, чем, если бы академики потешили мои личные амбиции. Сейчас главное — зритель. Фонд Кино не принимает выданный на съемки кредит регалиями и наградами. Всем нужны деньги, Катя. Поэтому не расстраивайся…

Как так получается, что Варшавский и Багдасаров оба говорят про деньги, но речь второго меня неимоверно раздражает?

Мои пальцы первыми находят ладонь Адама. Сжимают ее под впечатлением о сегодняшнем вечере.

— Хорошо, я не буду. Но для меня, ты — все равно лучший… режиссер, — добавляю поспешно.

— Тогда мне стоило проиграть, чтобы это услышать, — он смеется и обхватывает мои пальцы в ответ.

Эту ночь мы проводим в больнице.

Вдвоем.

В основном молча, но плечом к плечу.

А под утро узнаем, что Настю оставляют здесь на несколько дней. Из-за сильного удара осложнения могут проявиться спустя время. Радует только одно: врач заверят, что опасность выкидыша миновала.

*