Чужие дети

Глава 56. Катерина

— Девочки, осадите! — вступает Генри. — Катя, никуда не надо уходить. И никто не будет стравливать тебя с Варшавским, но если это он… В общем, надо разобраться…

Аня замолкает. Как и в детстве, вместо того чтобы расплакаться, кусает щеки изнутри. Раньше я считала ее стойкой, а теперь поняла, какая она несчастная. Но я ведь в этом не виновата?

Сестре двадцать три. Каких-либо серьезных отношений в ее жизни не было. Когда в душе много сопротивления и злости, сердце закрывается от любви.

— Даже представить не могу, зачем Адаму тебя шантажировать? — двигаю полупустой стакан. — У него сейчас не лучшие времена…

— Вот видишь! — Аня тут же цепляется.

Думаю, ее нелюбовь к Варшавскому — больше от зависти.

Здесь нужен хороший психотерапевт и желание. Без желания и психология, и медицина бессильны.

Сердито зыркаю на сестру и договариваю для брата:

— Не лучшие времена… потому что Адам построил дом для нас. Большой, современный дом. А еще он раздал долги за фильм… Прокат был успешным, поэтому все компенсируется, только не сразу. В любом случае, суммы, которые ты называл — небольшие. Это просто смешно…

— Он может мне мстить, — Генри хмурится. — Я виновник аварии.

— Адам не знал, что там, в ту ночь был именно ты. Я видела его реакцию, когда он впервые услышал правду от меня.

— Тогда мстить за свою мать! — напоминает Аня.

— Это тоже нелогично… — продолжаю диалог с братом, игнорируя ее. — Во-первых, зачем мстить за человека, который был виноват в смерти другого. Скорее уж, мы или Миша с Настей должны мстить Варшавским. Во-вторых, Адам никогда не был близок с Ольгой. И вообще — не любит говорить о матери. Как-то он сказал, что не любит склочных, драматизирующих женщин. Думаю, это тоже связано с ней.

Я вдруг задумываюсь о том, как же мы друг друга дополняем, при этом абсолютно не раздражая. Прибалтийская холодность Варшавского будто бы не выкручена на максимум создателем. Сопереживание, чувственность и забота о ближнем ему не чужды. А моя русская импульсивность скрашена воспитанием и чувством меры.

Это же идеально!

Два абсолютно разных менталитета сошлись в своей стереотипной непохожести.

Аня снова недовольна.

— Нужно выяснить, кто за этим стоит. Рада, что у тебя все хорошо, Катя, но мы все страдаем. Мама, папа, Генри, я… Не понимаю, почему тебе все равно?

— И что ты предлагаешь? Обвинить во всем Адама?

— Я предлагаю, выяснить кто именно шантажирует Генри.

— Давайте выясним, — брат поддерживает и смотрит на меня умоляюще. — У меня жизнь под откос. В проекты не берут. Думал, что со временем забудется, но отец подкинул новых проблем. Теперь фамилия Шуваловы-Бельские все больше связана с махинациями и отдает чем-то неприятным.

— Думаю, ты преувеличиваешь.

— У меня есть знакомый из системы МВД. Он обещал помочь, — говорит Аня.

— А от меня что требуется?

— Раз уж ты так веришь Варшавскому, — говорит она сухо, теребя рукав толстовки. — Хотя бы не мешай… И ничего из того, что сейчас услышала, не рассказывай.

— Постараюсь, но я сделаю это из своих целей. Не хочу, чтобы Адам слышал весь этот бред. — бросаю взгляд на Генри и беру телефон, чтобы вызвать такси. — Я поеду…

— Я провожу, сестренка… Пойду переоденусь.

Дождавшись, когда мы останемся одни, Аня снова кусает щеки изнутри и смотрит на меня расфокусировано.

Я отворачиваюсь, потому что чувствую несправедливость.

Еще с утра было одно счастье.

Счастье меня наполняло, а сейчас будто чернота повылазила. Некрасивая и больная. Мне всегда было плохо, но я изо дня в день терпела напрасные тычки и обзывательства. Пыталась понять, как-то оправдать сестру, умерить свою гордыню. Зачем же? Какой в этом толк? Свою дочь я научу не терпеть, никого не оправдывать и ничего не ждать, ведь только передавая из уст в уста свои ошибки, мы можем уберечь наших детей от таких же.

— Не держи на меня зла, Катя… — в тишине произносит Аня.

Я киваю.

— Стараюсь. Видит Бог, я каждый день стараюсь ни на кого не держать зла, но знаешь… это сложно… любить людей, которые причиняют тебе страдания…

— Я тебя понимаю, — усмехается.

— Отчего же? Кажется, я ничего тебе не делала…

— Это и страшно, — она украдкой стирает набежавшие слезы. Всхлипывает через силу. — Страшно ненавидеть человека, который ни в чем не виноват. Умом все понимаешь, а сделать с собой ничего не можешь. Злость все внутри хуже болезни заражает. Так вышло: как сестру — я тебя очень люблю и восхищаюсь. Как любимую дочь папы — ненавижу.

— Мне очень жаль, — качаю головой, сама ощущая подступающие слезы.

— Мне тоже…

Мой телефон вибрирует на столе.

Такси уже во дворе.

Пора.

— Пойдем? — заглядывает Генри.

— Пока, Аня.

— Пока, — отворачивается.

Сил на то, чтобы посетить запланированную встречу, не остается, поэтому я сразу же называю свой адрес и по набитой машинами и людьми Москве еду к Лие. Отпускаю Ангелину и отвлекаюсь домашними делами.

Мысли периодически посещают разные, к вечеру успеваю себя накрутить, но все встает на свои места, когда в квартиру заходит Адам.

— Папа! — слышу топот босых ног. — Ты снова у нас останешься?

— Привет, Лия! А можно? — слышу уставший голос и как закрывается замок на двери.

Наш мир снова сужается до круга, все плохое остается за его пределами. О семейном разговоре больше не вспоминаю.

— Конечно, можно, папочка! Ты можешь спать со мной, если захочешь! У меня большая кровать. А мама будет читать нам сказку! Про короля…

— Вряд ли я усну, если твоя мама будет читать мне сказку…

От этих слов я вспыхиваю как тонкая спичка, чувствуя, как щеки загораются краской, а наша дочь заливисто хохочет и сообщает:

— Странный ты, папа! Я лично всегда от этого засыпаю…

Едва сдерживаю улыбку и достаю утку из духовки.

Хорошо, что Инга Матвеевна учила меня всем женским премудростям. Я довольно быстро перестроилась на жизнь вне стен поместья в Бресте и сейчас не чувствую никакого дискомфорта.

Мы ужинаем тихо и по-семейному, затем Лия принимает ванну и, лежа между родителями, слушает свою сказку.

Затихает.

— Действительно, уснула, — Адам накрывает ладонью узкое плечико и смотрит на меня. — У тебя все хорошо? — перемещает руку на мое лицо. Ласкает. — Ты не рассказала, как прошла ваша встреча…

— Нормально прошла, — равнодушно пожимаю плечами.

Выключаю ночник.

Комната заполняется уютным полумраком.

— Моя сестра меня ненавидит…

— Ты в этом точно не виновата, Катя.

— Спасибо. Сложно понять, почему люди, выросшие в одинаковых условиях, настолько разные…

— Это действительно так. Возьми наш киноцех. Режиссеров, актеров, сценаристов ежегодно из театральных вузов выпускаются тысячи. Их одинаково учили, давали один инструмент. Кто-то взмывает на небосклон и становится звездой, но большая часть обречены на безызвестность. Все так… Думаю, даже маститые повара при равном наборе продуктов готовят блюда, отличающиеся по вкусу. Это нормально.

— Да…

Я обдумываю, что мы действительно выросли очень разными.

Я и моя Аня.

А Адам любуется Лией.

— Каждый раз, когда смотрю на нее, будто бы больше в размерах становлюсь. — говорит он. — Выше и сильнее от любви.

— Думаю, это хорошо, — я расслабленно отвечаю. — Только если в меру. Чрезмерная любовь тоже вредит, — вспоминаю об отце. Если бы он не отдал все роли маме, дядя Арсений остался бы жив.

И Аня… Она бы относилась ко мне по-другому, если бы не чрезмерная отцовская любовь ко мне.

Все нужно взвешивать.

Особенно любовь.

Тогда твое блюдо будет самым вкусным!

— Пообещай мне, что, если у нас будут еще дети, мы будем любить их одинаково, Адам?

— Сначала ты пообещай мне, что у нас еще будут дети, — мужественных губ касается довольная улыбка.

— Я бы очень этого хотела!

— Конечно, мы будем любить их одинаково… Пока сложно это представить. Так, будто бы у тебя выросла еще одна рука, но я буду стараться, Катя. Я тебе обещаю. Это ведь так естественно — полюбить своего ребенка. Твоя плоть, твоя кровь, твои гены. Гораздо сложнее найти в себе ростки любви к чужим детям…

Я хмурюсь, вспоминая о Коле и Илье.

— Где они сейчас? — осторожно спрашиваю.

— В кадетском училище. Здесь, в Москве.

— Ты их навещаешь?

— Да… Коле — младшему — сложно. Он будто бы из другого теста слеплен, домашний, с открытой душой. Илья кадетской жизнью вполне доволен.

— Может быть, съездим к ним как-нибудь вместе?

— Если хочешь, Катя. Конечно, съездим!