Чужие дети

Глава 39. Катерина

Как это часто бывает, на следующее утро после разговора с Адамом мне становится легче: в голове проясняется, плечи расправляются, а осознание ошибок в неудачном, первом для нас обоих браке остается там, где и должно быть, — в далеком прошлом.

Такие откаты — это нормально. Пожалуй, спустя более чем три года, мне было бы легче оставить всякие мысли о Варшавском, не знай я правды. Изменщика и предателя я бы не вспоминала и не испытывала странных угрызений совести, порой посещающих мою голову.

Просто наша история оказалась глубже, сложнее и многограннее.

Оба виноваты, и никто не виноват — так вышло.

Это жизнь — она продолжается.

Съемки нового проекта — четырехсерийной мелодрамы с рабочим названием «Измена», в которую меня утвердили на главную женскую роль, назначены на начало мая. Меня ожидает почти месяц плотной работы, во время которого всех нас ждет важное событие — пятилетие Лии, поэтому я решаю взяться за организацию праздника уже сейчас, когда на это есть силы и время.

Правда, мой энтузиазм гаснет почти сразу.

— Только не скупись с праздником, — велит Арман, отпивая свой утренний ароматный кофе. — Все должно быть по высшему разряду: локация, ивент-агентство, антураж. Ты ведь знаешь, что журналисты обмусолят каждую мелочь, а…

— …а остальные сотрут в порошок в комментариях, — договариваю его же фразу и опускаю на тарелку тост, который только что щедро намазала маслом.

Подвигаю креманку с яблочным повидлом.

— Приятного аппетита!

— Спасибо, — Арман кивает и, подхватив мою левую ладонь, прикладывает ее к своей щеке.

Поглаживаю гладкую после утреннего бритья кожу большим пальцем и мягко улыбаюсь, забываясь и совершая тактическую ошибку.

— Я постараюсь сделать все на высшем уровне, но… папа… предложил отметить нам в Шувалово…

Арман хватается за эту идею как за единственно правильную:

— Это прекрасный вариант, Катя! Не сочти за скупость… В поместье будет комфортно всем и минимум левых глаз, вроде обслуживающего персонала.

— Про скупость и не подумала бы, — отпускаю смешок. — Ты очень щедр!..

— Я стараюсь. Тогда что тебя беспокоит?

— Адам… Вряд ли он сможет поприсутствовать в Шувалово, а Лия чересчур расстроится, если его не будет…

Теплое выражение лица сменяется холодной маской. Так всегда бывает при разговоре о Варшавском. Будучи приверженцем старомодных строгих взглядов, Арман не приемлет никаких упоминаний о прошлом. Да, мужчины сотрудничают по работе, но ведут себя при этом сдержанно, по-деловому.

Правда, все еще больше обострилось после вышедшего интервью с Адамом. Багдасаров назвал его идиотизмом. Уточнять подробности я не стала, тем более что сама не знаю, о чем именно он так отзывается.

— Не вижу проблемы, — Арман залпом допивает кофе, поднимается и снимает пиджак с высокой спинки белоснежного стула. — Варшавского никто из нас не выгонит. Пусть приезжает.

— Уверена, после того как папа выставил его за дверь…

— Ты говорила с ним об этом? — недовольно интересуется он.

— Нет, конечно. Я сперва обсуждаю это с тобой!..

— Отлично. — Арман выправляет манжету сорочки из-под рукава пиджака. — А я тебе говорю: давай отметим в Шувалово. Варшавский подстроится или пусть пообщаются в другой день. При чем здесь мы?

— Хорошо, — я выдыхаю и даю ему время остыть. — Ты уже уходишь?

— Да.

— Я тебя провожу. — Тоже поднимаюсь.

С темпераментными кавказскими мужчинами нужна определенная мудрость и тонна терпения — этот вывод тоже результат наших семимесячных отношений. Да, они великодушны, щедры и любят широкие жесты, при этом жуткие собственники и ревнивцы.

— Кстати, ты мог бы привезти Микеллу на праздник, — запахиваю светлый шелковый халат и встаю на носочки. Пол у порога слишком холодный. — Твоей дочери восемь. Думаю, ей тоже будет интересно, и мы бы наконец познакомились.

— Посмотрим ближе к дате, Катя. Сейчас не могу думать ни о чем, кроме совещания акционеров, — отмахивается Арман и, развернувшись, обнимает меня за талию и прижимает к себе.

Я поправляю лацканы на деловом пальто и тянусь, чтобы разглядеть сосредоточенные на моем лице темные глаза. Поправляю зачесанные назад жесткие волосы и хмурюсь.

— Есть какие-то проблемы с акционерами?

Арман приближается и властно целует.

— Никаких проблем — у меня ведь контрольный пакет акций!.. — Он отодвигается. — Все в рабочем режиме. Просто кому-то нечем заняться. Кстати, а ты чем сегодня займешься? — сощурившись смотрит и сжимает ладони на пояснице.

— Я… — закатываю глаза, раздумывая. — Лия будет занята с няней. Хочу разыскать Генри и поговорить с ним. Кстати…

— Я подумаю, Катя, — обрывает Арман. — Обещал же. Если для твоего брата появится что-то подходящее у меня на канале или там, где мы курируем, непременно о нем вспомню.

— Спасибо, — грустно улыбаюсь.

Закрыв дверь, сразу же возвращаюсь на кухню и убираю после завтрака. Обычно этим занимается наша няня, но сегодня они с самого утра гуляют с Лией в парке.

Настраиваю воду в душевой погорячее, чтобы согреться, а затем выбираю в гардеробе шерстяной брючный костюм, который отлично подходит весенней, немного ветреной погоде.

До выхода из дома связываюсь со своим агентом:

— Свет очей моих, королева драмы Шувалова-Бельская, экс-Варшавская, будущая Багдасарова!..

— Жора! — я посмеиваюсь и поправляю уложенные волнами волосы. — Прекрати!..

— Контракт переподписала? — его голос грубеет. — В понедельник должен отвезти его продюсерам этого мыла.

— Зачем ты так? Я все подписала, завтра завезу и… у «Измены» отличный сценарий!

— Дагамноэтот твой сценарий, — ворчит друг детства. — Еще хуже, что в какой-то момент ты со мной решила не советоваться, Катенок. Твой мавр плохо на тебя влияет, но я тебя понимаю. Любовь зла…

— Подожди, Жора. Это было прежде всего мое решение — согласиться. Тем более мы как раз успеем все отснять до кинофестиваля и старта проката фильма о бабушке Ане. Ты, кстати… не знаешь, там все согласовано? — захожу издалека.

— А что, твой бывший не делится информацией?

— Ты ведь знаешь, мы почти не общаемся…

— Да нормально все будет. В Министерстве культуры настроены положительно, это мне по секрету шепнули. «Любовь в пуантах» выйдет в прокат этим летом. Вопрос решенный, но не знаю, в курсе ли Варшавский.

— Надеюсь, он об этом знает, — успокоившись, меняю интонацию: — Я тебе, на самом деле, позвонила по другой причине. Генри…

— О!.. Кто-то из вашей семейки решил вспомнить об изгнанном волке из стаи?

— Жора! Зачем ты так? Ты ведь знаешь, как я люблю брата!.. Никто не способен изменить мое мнение о Генри. Тем более отец. Он часто бывает вспыльчив, и конфликт назревал слишком давно…

— Это точно. Антон Палыч его никогда не жаловал…

— Ты ведь знаешь, где Генри сейчас? Скинь мне его адрес, я хочу встретиться, чтобы поговорить с ним.

— Он не хочет никого видеть…

— Уверена, что ко мне это не относится! — настаиваю. — Жора, я тебя умоляю…

— Ладно, Катенок! Лови.

Через несколько минут поверженный Сташевский отправляет мне московский адрес. Моя взяла!..

Подхватив ключи, спешно выхожу из квартиры, страшно волнуясь.

С братом в последнее время происходят странные вещи: он уже давно стал дерганным, нервным, кроме того, около двух недель назад в нашей семье разразился страшный скандал. Его причиной стали множественные публикации в прессе. «Генрих Шувалов-Бельский задолжал московской тусовке», «Сын известного драматурга не в силах раздать долги», «Великие предки не помогли: Шувалов-Бельский опозорился» — это лишь малая часть уничижительных заголовков.

Отец, как и обычно, не выдержал такой огласки и, по словам Насти, сразу выставил Генри из дома. С тех пор брат перестал выходить на связь даже со мной.

Улица, на которую приводит встроенный в телефон навигатор, мне с детства знакома. Здесь находится квартира Инги Матвеевны. Как-то наша домоправительница сломала ногу — последствия уборки в шуваловской библиотеке — и целый месяц была на больничном. Отец разрешил нам ее навещать.

— Кто там? — спрашивает Генри из-за двери. Его голос узнаю сразу же.

— Это... я, Катя, — озираюсь по сторонам, чувствуя себя неуютно.

Слышится щелчок в замочной скважине.

— Привет. — Прохожу внутрь и вдыхаю давно забытый аромат — что-то ванильное вперемешку со старинным запахом дома.

— Как ты здесь оказалась? — гремит брат, закрывая за мной дверь вдобавок на дверную цепочку. — Жорик сдал?

— Почему до тебя не дозвониться? — спрашиваю, отставляя туфли в сторону и передавая Генри пальто. Взбиваю пальчиками прическу. — Это несправедливо поступать так с теми, кто тебя любит.

— Прости, — буркнув, он уходит на кухню.

Я оглядываюсь, вспоминаю старинный буфет, высокие деревянные двери и окна, даже улыбаюсь потертому натюрморту на стене.

Детство так быстротечно... Словно песок сквозь пальцы: раз — и его уже нет.

Я обязательно должна сделать так, чтобы Адам смог присутствовать на празднике нашей дочери и не вынуждать его ехать в Шувалово. Лия должна чувствовать: все близкие рядом, и они ее очень любят. Это важно!..

— Чай будешь?.. — Генри ставит чайник на плиту. — Кофе тоже есть, но не советую. Переплюешься…

— Спасибо. Чай.

Сажусь за стол и медленно осматриваю свои любимые два метра: босые ноги, узкие бедра, вновь постройневшие плечи и светлые густые волосы, оформленные в творческий беспорядок.

На Генри обычная светлая футболка и серые спортивные штаны.

— Я переживаю… Что с тобой происходит? — нетерпеливо спрашиваю, когда передо мной оказывается миленькая кружка с дымящимся чаем и фарфоровая сахарница.

Он устраивается напротив и складывает руки на столе. Я — признаюсь, без всякого удовольствия — рассматриваю их пристально, но ничего подозрительного не нахожу.

В жизни детей известных родителей чего только не бывает, слишком много искушений вокруг, да и деньги имеются. Мы все это видели, проходили с нашими общими знакомыми, иногда осуждали, порой все заканчивалось плачевно: рехабом или реальным сроком.

— Расскажи мне, ты… что-то употребляешь? — осторожно спрашиваю. — Поэтому тебе нужны деньги?

— Ты с дуба упала, сестренка? — ворчит Генри и… усмехается.

На секунду становится таким же, как раньше.

Я выдыхаю. Мне казалось, это самое страшное...

— Возможно, азартные игры?..

— В последний раз играл в «Монополию». С тобой же. Это было лет десять назад, и я ободрал тебя как липку.

— Я помню, — слабо улыбаюсь и вновь становлюсь серьезной.

Генри хмурится. Нервничает.

— Тогда что с тобой происходит?..

— Ничего, — он отворачивается и тяжело вздыхает.

— Но… кто все эти люди, у которых ты брал в долг? И зачем? Где эти деньги, Генри?

Он растирает лицо ладонями и, резко качнув головой, смотрит на меня.

— Не могу тебе этого рассказать, Катя…

— Почему?..

— Потому что тогда... ты меня возненавидишь…

— Глупости! — я обхватываю его ладони и крепко сжимаю. Сожалею, что со своими личными переживаниями и заботами об Армане и Лии забыла о брате. — Такого точно не случится!.. А Аня, — прищуриваюсь, — знает?

— Нет. Я… думал, об этом вообще никто не знает. Ни одна живая душа... — он грустно усмехается. — Оказалось, сильно ошибался.

— Тебя... шантажируют? Да? — предполагаю и, судя по тому, как брат резко отшатывается, понимаю: попала в точку. — Кто… кто это делает, Генри?

— Я не знаю, Катенок. У меня башка не варит. Я пытался заплатить, потратил все, что у меня было. Занимал у Аньки, у Александрова, у Григоровича… У тебя просил, помнишь?

— Да, — киваю. — Сумма была небольшой, я думала, ты просто забыл отдать. Напоминать не стала…

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Но... за что ты им платишь? — снова допытываюсь.

Во вдумчивом взгляде проскальзывает что-то вроде страха. Или... вины?

Будто случилось что-то страшное, но я об этом пока не знаю.

— Что ты сделал, Генри? — пугаюсь и еще раз сжимаю дрожащие мужские ладони.

— Помнишь… — он громко откашливается, прочищая горло. — Помнишь, ты говорила, что машину Варшавского перед тем, как он ушел на встречку... и вы врезались в Ивановых, кто-то… кто-то подрезал?..

— Конечно, помню. Адам точно был не виноват, но… — У меня во рту тоже становится сухо, а пальцы инстинктивно разжимаются и соскальзывают на колени.

Неверяще качаю головой.

Глаза Генри увлажняются, становятся беспокойными, дыхание учащается, а слова превращают мои внутренние переживания в катастрофу:

— Это был я, Катя!.. Этот кто-то — я!