Чужие дети

Глава 20. Адам

Четыре года назад

— Еще раз с праздником, — провожает нас дворецкий, облаченный во фрак, с благодарностью принимая чаевые.

Катя прижимает к себе букет и свободной рукой поплотнее запахивает черное пальто.

— Спасибо большое. Нам все понравилось, — улыбается. — Особенно утка с овощами.

— Пойдем, — тяну ее за локоть. — Ты сегодня разговорчивая и очень милая.

— Я впервые за несколько месяцев выехала из Шувалово. Вообще удивлена, что у меня остались хоть какие-то навыки, кроме замены памперсов и пения детских потешек.

— Устала?.. — остановившись, поднимаю воротник ее пальто и застегиваю пуговицы, попутно смахивая снежинки с плеч.

— Не очень. Вечер был прекрасный. Мне все понравилось. Спасибо тебе, муж, и за подарок, и за сюрприз.

— Это еще не все, — вспоминаю о готовом сценарии в бардачке. Предвкушаю ее радость. — Доедем до дома, покажу еще кое-что.

— Еще кое-что? Я думала, подарок — это серьги.

— Серьги и… Увидишь.

— Тогда поехали побыстрее, я умру от нетерпения. Быстрее, Адам! — Спешит к стоянке так резво, что я еле за ней поспеваю.

Любуюсь ее силуэтом. Женственные формы после недавних родов стали еще притягательнее. Можно ли испытывать что-то сильнее, чем то, что я чувствую каждый раз, когда смотрю на нее?.. Даже не знаю. Веских оснований верить в такое у меня нет.

Открыв дверь внедорожника, помогаю устроиться жене.

Зима в Москве в этом году ранняя, дорогу немного припорошило снегом. Он подтаял, а холодный ветер и низкая температура превратили все это в ледяную кашу, поэтому, выехав на трассу, предусмотрительно сбрасываю скорость.

Посматриваю на жену, любующуюся букетом. Упаковка от него шелестит.

— Как же долго мы едем, — смеется Катя.

— Переберемся в Москву — будет быстрее.

— Адам, — жена тут же грустнеет, — мы ведь разговаривали об этом и уже не раз. Папа столько делает для того, чтобы наша семья держалась вместе… да и в доме у меня много помощников. Лие всего пять месяцев…

— Хорошо-хорошо, я не настаиваю, — вздыхаю, посматривая в зеркала.

Водитель, который едет за нами, видимо, забыл, что у него включен дальний свет. Моргаю ему аварийкой. Один раз, второй, третий. Бесполезно.

Поток встречных машин не плотный, но тоже периодически ослепляет.

— Расскажи хоть немного, что за сюрприз? — допытывается Катя.

— Нетерпеливая какая. Ладно. Открой, пожалуйста, бардачок, — отвлекаюсь и не сразу замечаю, что забывчивый водитель начинает обгон.

На такой дороге? Он смертник?

Катя убирает цветы на заднее сиденье, а я плавно выжимаю педаль тормоза, потому что этот придурок нас еще и подрезает. Машину ведет, выбрасывает из колеи, свет фар ослепляет.

— Адам! — вскрикивает Катя испуганно.

— Нормально… — стискиваю руль.

В последний момент замечаю, что на нас несется что-то большое. Расстояние — метров десять, девять, и оно неумолимо сокращается, поэтому решение принимаю молниеносно и резко ухожу влево.

— Адам!.. А-а-а!..

Сначала даже выдыхаю, решив, что пронесло, но нас начинает кружить на скользком асфальте, пока мы не отлетаем к отбойнику от сильного удара в заднее крыло.

Страшный скрежет, срабатывают подушки.

Резкая боль в ноге и груди, в которую впивается ремень безопасности.

— А-а-а!.. Адам!..

Когда все заканчивается, становится тихо.

Секунда, две, три, четыре, а потом тело пронзает судорога — и включаются мозги.

— Ты как, родная? — спрашиваю у Кати.

Она всхлипывает и горько рыдает от испуга, а я быстро ее проверяю, насколько позволяет подушка. Как только убеждаюсь, что с женой все в порядке, — бегу к другой машине. Вернее, к тому, что от нее осталось.

Половину со стороны водителя будто снесло вместе с крышей, а из салона доносятся душераздирающие стоны. Заглядываю внутрь и хватаюсь за голову от резкого металлического запаха.

— Со мной все в порядке, только ноги застряли. Мой муж… — обессиленно стонет женщина и пытается дотянуться. — Помогите ему. Почему он молчит? Почему я его не вижу?

А я даже посмотреть не могу. И как-то объяснить тоже. Есть только одна мысль: водитель точно не жилец. Сразу наглухо.

Людей вокруг становится все больше. Приезжает ДПС, затем полиция, спасатели. Я вызваниваю Генри и прошу забрать Катю: толку от того, что она мерзнет, абсолютно никакого. Она все время плачет и жмется ко мне, бредит, что пронесло.

Могло быть и хуже, конечно, но точно не пронесло.

Я это четко понимаю. Даже в состоянии полнейшего шока.

Перед тем как уехать на обязательное медицинское освидетельствование, еще раз подхожу к женщине, одиноко лежащей на носилках под специальным одеялом.

На вид ей чуть меньше тридцати.

— Я могу чем-нибудь помочь? — спрашиваю, замечая кровоподтеки на ее лице, опухшем от слез.

Она начинает странно плакать. Громко. Очень громко. Снова так, что душа в ошметки. Уже точно знаю — эти звуки человеческой боли от потери я запомню навсегда.

— У нас дети дома одни, — сквозь причитания произносит женщина и хватает меня за руку. — Наши мальчики. Пожалуйста, отыщите ключи. Брелок-крест. Деревянный. Они одни ночевать не смогут. Константинова пять, квартира пятьдесят четыре. И… мне холодно. Почему мне так холодно?

— Я понял, все сделаю, — снимаю свое пальто и укрываю ее.

Пока иду к разбитому автомобилю, затыкаю уши, чтобы ничего не слышать, и сам еле сдерживаю слезы. Потому что страшно. Смерть — это страшно.

Руки дрожат, в салоне ничего не видно, но я стараюсь. Ключи нахожу в женской сумке.

Дальше — снова провал.

Больница, такси, обычный двор панельной многоэтажки на окраине Москвы.

Горечь во рту.

Я поднимаюсь по лестнице, чтобы не пропустить нужную квартиру, которая оказывается на третьем этаже. Воспользовавшись ключом, открываю дверь.

Внутри тихо и ощущается стойкий аромат печеных яблок. Корицы. Сердце щедро обдает тревогой, стягивает, потому что здесь пахнет настоящим домом и… семьей настоящей.

Семьей, части которой уже нет, и это навсегда.

— Мама? — слышится в тишине детский голос. — Папа?

Я зажигаю свет и понятия не имею, что делать. Весь мой взрослый опыт общения с детьми — пятимесячная дочь, которую можно вдоволь тискать и щекотать розовые пяточки, вызывая у нее заливистый смех.

— Это не мама, — мягко говорю, с трудом скидывая обувь и снимая пиджак.

— Вы кто? — парнишка лет шести смотрит испуганно. — Грабитель?

— Какой же я грабитель?.. Я открыл дверь ключом, — показываю связку в подтверждение.

За его спиной замечаю еще одного ребенка, поменьше. Оба в трусах. Худющие и, если не считать размеров, абсолютно одинаковые.

Тот, что постарше, делает два шага вперед и рассматривает брелок.

— Это мамины ключи, — подтверждает.

— Ну вот видите? Я… знакомый. Побуду с вами, пока мама не приедет.

— А папа где? — все еще смотрит недоверчиво. Сначала на меня, потом на закрытую дверь.

— Папа… — запрокинув голову, медленно вбираю воздух. Словно в поезд врезаюсь. Стараюсь дышать полной грудью, но легкие не дают. Боль тянущая, тупая. — Давайте спать. И где у вас тут ванная?.. — единственное, что получается придумать.

— Там.

Лучше бы не спрашивал, потому что оттуда сбегаю уже через секунду. Едва завидев мужскую бритву и крышку, снятую с пены для бритья.

Устроившись на ночь в кресле, вытягиваю ноги. Пальцы левой неприятно саднит, носок к ним прилип, скорее всего, из-за запекшейся крови, но свои догадки даже не проверяю, потому что это кажется неважным.

Все сейчас кажется неважным, по сравнению с неотвратимостью случившегося четыре часа назад. Оказывается, только сталкиваясь со смертью лицом к лицу, начинаешь понимать хоть какой-то смысл жизни.

Он в том, чтобы… просто жить, потому что завтра всегда под вопросом.

Усталость берет свое, глаза закрываются сами собой, но, как только это происходит, в памяти снова всплывает момент аварии. Треск металла, Катин визг и глухие хлопки от вылетающих подушек.

Снег, снег, снег…

Кровь на снегу…

Ледяная каша, смешанная с кровью…

Страх и смертельный ужас в глазах этой бедной женщины.

Ее холодная рука, сдавливающая мое запястье.

Окаменевшее тело прошибает озноб, но взять покрывало, небрежно оставленное на диване, не решаюсь. Оно чужое, как и сам этот дом. Мое здесь — только чувство вины. Вины еще неосязаемой, тревожной, новой.

За эту ночь я не меньше тысячи раз прокручиваю в голове момент удара. Мог ли я его избежать? Свернуть вправо? Вряд ли… обочина слишком узкая, фура бы зацепила. Сдать левее, но резче?

К отбойнику?

Сбросить скорость минут за десять?

Посидеть в ресторане подольше?

Кажется, Катя хотела десерт, но я ее поторопил.

Зачем?

И почему мы не остались на долбаный ужин в Шувалово?..

Хотел показать Кате сценарий… Повыделываться, увидеть в ее вечно уставших глазах восторг. Выпить его, как и все ее эмоции.

Хотел жить как человек. В свое удовольствие. Режиссер, твою мать.

Мысли бродят по кругу, больше напоминающему ломаную спираль.

Утро наступает быстрее, чем хотелось бы, потому что никакого оправдания себе так и не придумал, а ближе к девяти, пока дети еще спят, возвращается их мать.

Еще бледнее, чем была в свете ночных огней.

Кажется, что тоже неживая.

Первое, что просит, — немедленно уйти. Я тут же соглашаюсь. Наверное, выглядит слишком трусливо, но уж как есть — чувствую облегчение.

Следующие несколько дней я потом никогда не вспомню. Они проходят будто в коме или под метровым льдом. В вакууме. Катя, слава богу, в порядке. Она настаивает на посещении врача, где выясняется, что у меня перелом двух пальцев на ноге и сломано ребро, но это кажется такой мелочью по сравнению с трагедией в семье Ивановых, что я отказываюсь от всех процедур и погружаюсь в новую реальность.

Реальность человека, чьи действия повлекли смерть другого человека.

Моя собственная семья отходит на второй план, а я помогаю Ирине организовать похороны, на которые кроме нее, меня и двух странных человек в длинных рясах никто не приходит. Закрываю кредит, который Ивановы брали на разбитый в хлам автомобиль, и прихожу на выручку с выплатой ипотеки на полгода вперед.

Все это ненадолго помогает утихомирить бушующее чувство вины, которое разгорается с новой силой после атаки, организованной журналистами. Заголовки газет пестрят хлесткими, уничижающими версиями, в которых я единственный виновник случившегося. В которых я убийца, пытающийся избежать наказания.

Все это отражается на отношении ко мне Ирины. Она просит больше не приходить. «За помощь спасибо, но дальше мы сами».

Продолжается официальное разбирательство, где из статуса потерпевшего меня быстро переводят в подозреваемого и даже закрывают на пять суток из-за неявки на допрос: в Шувалово странным образом испаряется повестка от следователя.

Жена всячески поддерживает, от переживаний у нее пропадает молоко, педиатр рекомендует перевести Лию на смесь, а в нашей семье все более осязаемым становится кто-то четвертый.

Вернее, четвертая…

Невидимая, но варварски занимающая место в моей душе.

До Нового года мы так и живем: я, Катя, Лия и… моя вина.