Чужие дети

Глава 52. Катерина

Возможно, известная актриса, бегущая в черном вечернем платье и на каблуках под летним, проливным дождем по центральной улице Екатеринбурга, заливаясь вдобавок еще и слезами, –– выглядит странно, но в данный момент я совершенно об этом не думаю.

Аллея, ведущая к главному входу отеля, кажется бесконечной.

Не ответив на приветливую улыбку администратора за стойкой, вихрем лечу к мраморной лестнице. Лифт, конечно же, игнорирую.

Первый этаж, второй, третий, четвертый…

Длинный коридор бьет по глазам ярким светом.

С трудом нахожу в сумке ключи и, очутившись в темном номере, бросаю ее на пол, обессиленно снимая туфли и больше ни капли не сдерживаясь плачу.

Все напряжение последних дней и необходимость «держать лицо» остаются там, за дверью, за пределами гостиницы, снаружи.

Арман при последнем разговоре уже в Москве предупредил, что он не мальчик для битья, а серьезный, деловой мужчина. Мое решение после первой же ссоры прекратить все отношения, посчитал инфантильным и глупым. Был снова резок и груб.

Я ответила, что каким бы оно ни было –– это мое решение.

Что-что, а защищать границы я научилась. Экстерном.

Я могу терпеть, но сейчас уже недолго. Совсем чуть-чуть.

И да.

Я готова быть с близким человеком. В горе, в радости, проходить вместе все невзгоды, которые отмерила нам судьба, но неуважение к себе –– это то, что терпеть нельзя и никому. Без этого базового элемента смысл самого существования человека обнуляется.

Вот такие уроки.

Багдасаров в итоге сделал все очень грамотно. Он потерпел крах в телевизионном бизнесе, но как хороший продюсер сместил акцент, сообщив о банкротстве публике как бы между делом, вместе с новостью о нашем расставании. Плюс –– использовал бывшую жену, которая вовремя дала интервью, тут же разлетевшееся на обидные цитаты. Жалеть, особенно мужчин, у нас очень любят. Ставка отлично сыграла. Как надо –– не в мою пользу.

Отец, да и мама тоже, естественно, меня не поддержали, но здесь я уже не удивилась.

Пожалуй, реакции Адама –– вот чего я больше всего боялась.

Скинув мокрое насквозь платье, дрожащими от холода и эмоций руками надеваю белоснежный, теплый халат, и высушиваю волосы.

Сквозь слезы и звук работающего фена, слышу какой-то шум из коридора. В груди становится беспокойно, ноги сами несутся к двери.

–– Катя! Катя! Катя! –– громкий голос Варшавского звучит нетерпеливо и отчетливо.

Моя душа плачет, рвется к нему, болит.

–– Катя!

Мне так больно за нас, что, кажется, будто никогда не станет легче.

–– Катя, черт возьми!

–– Почему вы так кричите?

Не думая ни о чем, я тянусь к замку и щелкаю им.

Делаю шаг, оставаясь босой.

В коридоре слишком много людей: выскочившие из номеров постояльцы в таких же, как и я халатах, всполошенные горничные, администратор и пара серьезных охранников, один из которых держит Варшавского за локоть.

–– Я здесь, –– говорю громко, дрожащим голосом, но вполне уверенным.

–– Катя, –– Адам вырывается и направляется ко мне решительной походкой. Его костюм промок до нитки. На лице капли дождя. В глазах что-то полыхает. –– Простите. Пожалуйста, простите. –– он извиняется перед всеми, положив руку на грудь, и снова поворачивается ко мне.

–– Простите, пожалуйста, –– я тоже зачем-то извиняюсь и, взяв Адама за руку, утягиваю в номер.

Господи, пусть все нас простят, но я рада, что он здесь!

Нашел.

Не знал в каком я номере, но нашел.

–– Почему ты убежала? –– Варшавский избавляется от пиджака и смотрит на меня непонимающе.

–– Не знаю. Не смогла там. По правде сказать, мне ужасно стыдно.

–– Из-за меня?

Я мотаю головой и позволяю себя обнять. Как сегодня у лифта, в котором просидела около часа. Прижимаюсь к Адаму и не сдерживаю рыданий. Обнуляюсь, потому что скрывать больше нечего.

Ситуация с Генри, разрыв с Арманом, скандал, с ним связанный. Больше нет секретов.

–– Ну тихо-тихо, –– Адам шепчет, успокаивая. –– Мы все забудем. Все забудем, родная. Начнем все сначала. Теперь точно начнем.

–– Я не смогу. Ты сам не сможешь. Я ведь выбрала другого…

–– Глупость, –– он снова раздражается, но смягчает свою реакцию тем, что с трепетом обхватывает мое лицо, и оставляет на веках, носу и щеках невесомые, горячие поцелуи. ––Какая глупость, Катенька. Уверен: твой выбор ни секунды не метался между мной и Арманом. Моей соперницей всегда была –– твоя обида.

–– Да! –– часто киваю и кусаю губы от досады.

Так и было. Согласна.

Полностью согласна.

–– Ты обиделась на меня, поэтому ошиблась. Ты просто обиделась, девочка моя! –– хрипло шепчет бывший муж. Его слова проникают в самые потаенные уголки души и оседают там прозрачной вуалью.

–– А разве есть разница, Адам?

–– Для меня –– разница колоссальная.

Я снова чувствую откат.

За меня всегда принимали решения. Даже влюбившись в Адама, я все время, как глупый щенок, искала одобрения отца. А когда не находила, часто делала ошибки, ни во что не ставя ни мужа, ни наш брак.

–– Я не знаю, Адам. –– устало прикрываю глаза. –– Все будут говорить о нас гадости. Осуждать… Всем до нас есть дело.

–– Я буду закрывать всем рты.

–– Всем рты не закроешь.

–– Я буду стараться, но ты ведь у меня выдающаяся, талантливая актриса, Катерина Антоновна, –– его голос мягко улыбается, а прохладные, влажные ладони продолжают гладить мои щеки. –– Люди всегда будут что-то говорить о тебе, потому что ты привлекаешь внимание и тебя хочется разглядывать. Всю.

–– Ты судишь по себе, Адам.

–– Это да. Я глаз с тебя не спускаю. А про недоброжелателей… Ну и что? Пусть говорят, а мы будем жить. Жить счастливо, красиво и не замечать всего этого. Вдвоем как-нибудь справимся. Нарисуем круг, за гранью которого оставим все плохое. Грязь оставим им. Там будем только мы. Только наша любовь и наша Лия. Она у нас замечательная. Больше никого не впустим в свой маленький круг. Будем его оберегать от чужих глаз. И закрывать всем рты! –– агрессивно трется губами о мой подбородок.

Все это звучит так заманчиво, что я распахиваю глаза и смотрю на Адама.

Он склоняется надо мной и с пронзительной искренностью во взгляде продолжает, стирая мои слезы большими пальцами:

–– Я люблю тебя, Катя. Говорил и буду говорить. Без тебя все не имеет смысла. Я построил дом: большой, уютный, теплый, но не могу там жить. Тошно. Без тебя, без Лии, без нашей семьи. Я хочу снимать кино, но у меня ничего не получается. Я без тебя –– пустой. Бездарь. Если думаешь, ты одна коришь себя за ошибки –– это не так. Первое, что я делаю каждое утро, едва открыв глаза, –– испытываю чувство вины.

–– Я согласна, –– шепчу одними губами.

Но он будто не слышит. Усеивает моё лицо короткими, отрывистыми поцелуями:

–– Обещаю, я никому тебя не отдам и не позволю обижать! Никогда.

–– Я… согласна, Адам.

Кажется, до него наконец-то доходит смысл моих слов.

По мужественному лицу пробегает тень облегчения, а потеплевшие ладони теперь обхватывают мою шею.

Лбы припечатываются друг к другу.

–– Моя Катя.

–– Мой… Адам.

Дыхание замирает.

Наши губы сливаются в горячем поцелуе.

Мои пальцы исследуют влажные после дождя короткие волосы, крепкую шею и сжимают плечи. Мужские руки становятся все более требовательными, проникают под халат и оставляют его лежать невесомым облаком на полу.

Варшавский подхватывает меня и прижимает к себе.

Мир –– жестокий, холодный и осуждающий кружится вместе с богатым убранством гостиничного номера. Все, как Адам говорил –– остается чуждым.

Я ничего не чувствую, кроме его любви. Она обволакивает трогательной нежностью, спасает своей силой и искренне все прощает добротой.

Любовь во всем. В том, как Адам аккуратно укладывает меня на кровать и нависает сверху. Как вновь целует долгим, тягучим поцелуем, как смотрит, будто до сих пор не верит, что я все это позволяю.

Любовь в нас. В каждом движении наших истосковавшихся по друг другу тел, в каждом возбужденном прикосновении, в сладком удовольствии. Она тонет в светлых глазах Адама и рождается в моих продолжительных стонах, которые я отдаю ему, упруго выгибаясь.

Любовь и есть мы. Такое можно понять, только потеряв.

–– Все хорошо? –– Адам мажет губами по виску и привлекает к себе.

–– Очень хорошо.

–– Иди ко мне.

Обессиленная и разнеженная, я укладываюсь на теплую, широкую грудь в кольце из сильных рук, и пытаюсь как-то справиться с одолевающими, накатывающими трехметровыми волнами эмоциями.

Мое сердце сводит пронзительной, трогательной ранимостью.

Засыпая, я думаю только об одном.

Наш развод с Адамом был настоящим, оглушающим своей реальностью и моим одиночеством, но чувства… наша любовь –– оказалась реальнее и гораздо глубже.