Чужие дети

Глава 61. Адам

Припарковав автомобиль возле корпуса, широким шагом направляюсь к входу. Нетерпение подгоняет и заставляет мозг не анализировать ни странного оживления кадетов перед зданием училища, ни отсутствия дежурного воспитателя на посту.

Так всегда было — и в работе, и в личной жизни: если уж я в чем-то заинтересован — все остальное не имеет значения.

Раньше я считал, что вышесказанное относится и к Кате, но спустя семь лет с момента, как увидел ее — испуганную и окруженную темными волнами Черного моря — многое поменялось. Наш долгий, извилистый путь навстречу друг другу дал мне одну правильную истину.

Возможно, это даже главная мысль для мужчины.

Моя женщина — вовсе не первый пункт в списке дел, а та, кто дает мне вдохновение вести этот список.

Моя женщина — вовсе не мое главное достижение и не награда, а та, кто дает силы достигать и побеждать, гореть вдохновением и идти в неизведанное, поэтому нужно ее беречь. Беречь сильнее, чем все награды.

— Добрый день, — перебивает мысли непонятно откуда взявшийся воспитатель. Смотрит на меня испуганно и странно.

— Добрый, — прохожу мимо. Поднимаюсь на второй этаж и дергаю ручку на двери первого заместителя начальника.

Разговор у меня конкретный: хочу забрать Колю и Илью на выходные. По документам все в порядке, гостевой режим с опекой согласован, проблем быть не должно. Охрану тоже обеспечу.

В глаза бьет яркий верхний свет.

— А Адам Лазаревич? — резко поднимается первый зам. Кажется, Борис Владимирович. — Вам уже сообщили?

— Что сообщили? — озираюсь.

В кадете, который сидит на стуле у окна, не сразу, но узнаю Илью. По затылку, потому что голова его опущена. Плечи при этом прямые. Выправка идеальная, армейская.

— Что-то случилось? — поспешно закрываю дверь за собой и прохожу внутрь.

Борис Владимирович заметно нервничает. Выправляет китель и смотрит на Илью сердито.

— Мелкий пострел ваш. Сбежал… — переводит взгляд на меня.

— Что значит «сбежал»? — чувствую неприятное волнение в груди. — Как он мог отсюда сбежать?

— А вот так! Самовольно покинул учебное заведение со своим товарищем. Это грубое нарушение дисциплины. Сидим вот, со старшим разбираемся. Оба у меня под отчисление пойдут…

Илья резко поднимает лицо, и я впервые вижу на нем столь сильные эмоции: искреннее возмущение, непомерная обида и… страх. Да пожалуй, это из-за страха уголки глаз подростка предательски блестят.

В голове проносится целая вереница воспоминаний. Я ведь видел братьев в разные моменты жизни. Впервые — в ночь, когда погиб их отец. Они тогда были совсем маленькими, сопли по лицу оба размазывали. Потом вспоминаю день, когда умерла Ирина. Колька плакал. Делал это так, что у меня, у чужого взрослого человека жилы выкручивало, а старший молчал. Смотрел в одну точку и молчал.

Тем удивительнее эмоции Ильи сейчас.

— Какое отчисление? При чем здесь вообще я? — кричит он.

— Ты мне голос не повышай! — краснеет разъяренный зам. — Братец твой наверняка тебе рассказывал, что сбежать собирался.

Илья растерянно смотрит на меня и активно жестикулирует:

— Скажите ему, что я здесь ни при чем! Пожалуйста, скажите ему.

— Илья, успокойся. Мы во всем разберемся. — быстро ему киваю. — Что случилось с Колей? Когда вы заметили, что он пропал?

— После обеда. Обычно они возвращаются в корпус и собираются взводом для построения.

— В полицию уже сообщили? — спрашиваю, пока веду ищу телефон во внутреннем кармане пиджака.

— Да какая полиция? Они, может быть, до магазина сбе́гают и обратно вернутся…

— Вы вообще в своем уме? — не сдерживаясь, спрашиваю грубо. — Быстро сообщайте как положено в таких случаях. И в опеку позвоните…

Сам в контактах нахожу номер отца Харламова и, дозвонившись, обрисовываю сложившуюся ситуацию.

Последователи «Чужих детей» хорошо затаились: около трех месяцев никак о себе не напоминали, внимания к поиску Ивановых не проявляли, — мы все наконец-то выдохнули. А тут опять? Не хочется думать, что оттуда ноги растут, но исключить такой вариант не могу.

От этого только тревожнее становится.

Пытаюсь дозвониться до Кати, чтобы уточнить, не связывался ли Коля с ней, но в ответ слышу сообщение оператора: «Абонент находится не в сети. Перезвоните позднее».

В течение получаса в училище приезжает наряд полиции, а я отпрашиваю Илью, и мы едем по всем знакомым адресам: в квартиру, где они жили с Ириной, и в дом, где поселили детей во время проведения спецоперации.

— Коля тебе ничего не рассказывал? Может быть, он куда-то собирался? — допытываюсь на обратном пути.

— Не рассказывал, — отвечает мне с пассажирского сидения.

Уже не так агрессивно, как делает это обычно, но и без особой теплоты.

— А одноклассники, с которыми у Коли был конфликт? Может, дело в них?

— Не думаю. Они его постоянно задирают. С самого первого дня… Нехватосом называют.

— Как? — бросаю на него короткий недоуменный взгляд.

Илья смущается. Так много мы еще не разговаривали.

— Нехватос… — пожимает плечами и отворачивается к окну. Золотые пуговицы на его кителе сверкают, как и звезда на фуражке.

— И что это означает?

— Так у нас называют вечно голодных, которым столовской еды не хватает… — замолкает.

У меня в голове не укладывается. Двадцать первый век ведь… Какие еще нехватосы?

— Разве такое бывает?

Илья смотрит на меня, как на наивного ребенка.

— Вообще, обычно все наедаются… Порции так рассчитаны. Можно, конечно, попросить у работниц столовой… но Нехватосом быть стремно. И просить не по-пацански. Над Колькой смеются, постоянно задирают.

— Ничего не понимаю… — на секунду чувствую себя обескураженным и останавливаюсь на перекрестке.

Постукиваю по рулю пальцами. Отец я — не сказать чтобы опытный. С пацанами дел никогда не имел. Лия питается, как и Катя, — в день по зернышку. Как птички. О такой проблеме даже не думал никогда.

— Почему вы мне не рассказали? — срываюсь, как только светофор загорается зеленым. — Илья!

— А чем вы поможете? — рассуждает он. — Еду чужую проносить нельзя. Добавки обычно тоже не положены. Старшаки говорят так бывает, надо перетерпеть, а Колька терпеть не умеет. Он слабак. Самоорганизации и дисциплины у него ноль, мысли только о футболе.

— Ты не прав, Илья.

— Ну конечно, — усмехается.

Я, стараясь быть помягче, объясняю:

— Еда — наша базовая, физиологическая потребность. Например, хочет человек почитать книгу. Если это его желание останется неудовлетворенным, то не убудет. С едой так не получится. Голод — всегда останется первичным. Что это — особенность организма или болезнь — другой разговор, но это все равно как смеяться над разрезом глаз…

— Над этим тоже смеются. Есть у нас один… Знаете, как над ним издеваются? Не бьют, конечно. Дедовщина в учаге есть, но не такая, как в той же армии, — со знанием дела говорит.

— И тебе все это нравится?

— Да. Я потом в воздушно-десантное училище поеду. В Рязань. Летчиком хочу быть. Военным.

— Это похвально, Илья. Но Колька… Ты ведь постарше будешь! Почему не мог заступиться за брата?

— Сам он должен был разобраться… Так, у нас не положено, чтобы кто-то…

— Это несерьезный разговор, Илья.

Он вдруг разворачивается, и я снова вижу слезы обиды на глазах.

— А потом вы бы узнали и нас забрали, — нервничает. — Перевели бы куда-нибудь… на гражданку. А мне в учаге нравится… Я в конкурсе стрелков скоро буду участвовать. А теперь из-за Кольки непонятно, что с нами будет.

— Мы бы это обсудили, Илья. И успокойся. Поучаствуешь ты в своем конкурсе. А сейчас, где мы будем твоего голодного брата искать? — опять останавливаюсь возле корпуса.

— Вы ведь нам денег дали… — вспоминает после недолгих раздумий. — Парни говорили на соседней станции метро кафе есть. Там тарелку покупаешь и накладываешь на нее еды сколько хочешь…

— Адрес знаешь?

— Сейчас узнаю.

Илья выпрыгивает из машины на асфальт и несется к крыльцу, на которой орудуют метлой кадеты. Пока я снова безуспешно пытаюсь дозвониться до Кати, возвращается уже с информацией.

Едем молча.

Оглушенный правдой жизни, паркуюсь возле ресторана «Кухни мира», занимающего первый этаж жилого дома.

Открыв стеклянную дверь, пропускаю Илью вперед и замечаю бурную реакцию на него от компании девчонок подросткового возраста. Это, несмотря на волнение, вызывает у меня улыбку. Кадет же ни повышенного внимания, ни противоположного пола не замечает. Видимо, он из тех, для кого самолеты — первым делом. Что ж? Может, и к лучшему.

Внутри шумно и пахнет домашней едой. Я осматриваю большой зал с длинной раздачей в центре и нависающими с потолка воздушными лентами.

— Вон они, — Илья несется в дальний угол.

Я расстегиваю верхнюю пуговицу на рубашке и пока иду, рассматриваю Кольку. Как-то по-другому теперь. По-новому. Сердце выполняет кульбит, и в моменте, кажется, что представлять любовь, как просила Катерина, уже нет надобности.

Страх за пацана обострил чувства.

Что-то похожее уже внутри.

Просто я об этом никогда не думал.

За заставленным тарелками столом, рядом с пропавшими мальчиками, сидит женщина в униформе. Она смотрит на меня свысока, не очень одобрительно.

— Ты зачем сбежал? — нависает Илья над Колькой. Тоже видно переживал, но неплохо это скрывал. — Ты дурак? А если бы тебя «эти» поймали… Ты головой думаешь?

Его младший брат, опустив голову, молчит. Только периодически всхлипывает. Боится расправы.

Знает ведь, что за все поступки надо отвечать.

— Илья. Сядь, пожалуйста. — Прошу, когда оказываюсь рядом и киваю подельнику, уплетающему булку с маком.

— Коля, это кто? — спрашивает официантка подозрительно и тут же удивленно прикрывает рот: — Ой, мамочки. — Узнает. — Вы ведь Адам Варшавский?

— Варшавский, — соглашаюсь, выдвигая стул.

— Коля, ты с ним знаком? Он тебе кто? — допытывается сердобольно.

— Папка мой, — тихо отвечает Колька, поднимая наконец-то на меня испуганные глаза. Тоже слезящиеся, как час назад у брата.

Илья хмурится, но никак не реагирует. Молчит.

Я устало растираю большим и указательным пальцами прикрытые веки и выдыхаю.

Каждому ребенку, даже большому, нужен значимый взрослый. Родитель. Тот, за кем он будет тянуться и кому доказывать, что чего-то стоит. Я никогда не любил мать, но поступил в театральный. Стефан не был близок с отцом, но именно его дело продолжает. Даже неосознанно мы должны все время чувствовать одобрение.

Чувствовать, что мы кому-то этом мире нужны. А как иначе?

— Что же вы, отец, ребенка не кормите? Мальчик такой голодный! — женщина вдруг наседает.

— Будем кормить! — тянусь и накрываю ладонью твердую, выбритую макушку. Ободряюще ее сжимаю. — Будем кормить!

***