Чужие дети

Глава 53. Катерина

Следующие дни больше похожи… хотелось бы сказать на сказку, но подобных сравнений избегаю. Это не сказка, а жизнь. Моя жизнь.

Наша.

И пусть та самая пресс-конференция, с которой я позорно сбежала в Екатеринбурге, и дальше разлетается со скоростью света по пабликам и новостным порталам.

И пусть Багдасаровы продолжают за мой счет отводить внимание публики от несостоятельности Армана, как бизнесмена и продюсера.

И, в конце концов, пусть Земля перестанет вращаться вокруг своей оси или изменит привычное направление с запада на восток…

Мы с Адамом все равно будем вместе.

Хоть это и нелегко: отматывать жизнь назад и снова безоговорочно поверить даже очень любимому человеку. Мир, разлетевшийся на кусочки, не так просто собрать, но, видит Бог, мы каждый день стараемся. Совместно.

В череде поездок, городов и презентаций всегда находим время друг для друга, много разговариваем о том, что с нами произошло, и наслаждаемся тактильными ощущениями. Признания в любви не всегда можно передать словесно: порой трудно подобрать верные формулировки, присутствует стеснение, мешают невидимые барьеры, которые психика выстраивала годами.

Зато любовь можно почувствовать.

Прожить ее вместе.

Кожей к коже, губами к губам, телом к телу.

Осознать любовь глазами, смотрящими в глаза. Словно насквозь.

— Тебе было сложно после того, как все узнали правду? — спросила я как-то у Адама и еще крепче прижалась к его плечу.

— Отчасти, Катя.

Ночь была тихой и темной. В гостинице ни шороха, ни звука.

Время после занятия любовью как будто подталкивало к откровениям.

— Были те, кто не принял? Осудил тебя?

— Разве что Александров…

— Миша?

— Да.

— Я, кстати, хотела у тебя спросить, почему ты ему не рассказал?

— Во-первых, я не мог кому-либо рассказать по своему желанию. Это так не работает. И твой отец не мог. За нами были закреплены серьезные люди, офицеры ФСБ. Операцией занимались сразу несколько ведомств. Цена ошибки была слишком большой.

— Но Стефану ты рассказал.

— Его привлекли, да. Но он мой брат…

— Я думала, Миша — твой друг?

— Во-вторых, он давно только мой партнер, Катя. У нас общий бизнес и цели. На этом все.

— Полагаю, Миша расценил ваши семейные встречи якобы с Ириной как предательство. Вы разговаривали об этом после? — осторожно поинтересовалась я.

Адам задумался, будто слова приходили на ум сложно, но я ведь задала вопрос — значит, это было важно для меня, поэтому он продолжил:

— Конечно, мы разговаривали. На эмоциях Александров хотел выйти из состава учредителей «ФильмМедиа». Нам с Харламовым пришлось постараться, чтобы этого не случилось. Мое объяснение было простым: силовикам нужна была огласка нашей семейной жизни с Ириной Ивановой. Кандидатура Ребровой, как бесплатного сарафанного радио, отлично подходила. Евангелина склочная, любит сплетничать и она в красках рассказывала подругам о наших встречах. Отчасти, потому что всегда завидовала тебе и упивалась тем, что я нашел тебе замену. А Миша при всем своем взрывном характере слишком зависим от жены и испытывает сильные чувства к дочери. Он сделал свой выбор. Я — свой. Вот и все.

— Я не обижаюсь на него. Мы никогда не были излишне близки. С Настей по-настоящему подружились уже после моего возвращения из Бреста. Но мне всегда казалось, если бы Ева не забеременела, они бы с Мишей не поженились.

— Возможно, так оно и есть, — Адам с неохотой, но соглашается. — Я с уважением отношусь к твоему брату, как к партнеру и… приятелю. В жизни могут происходить разные ситуации, Катя. В дружбе и любви мы все время будто под микроскопом: каждая ворсинка, каждая шероховатость на виду. В чем-то не совпадаем. Это нормально. Важно помнить: если я перестал быть для кого-то другом, совершенно не означает, что мы непременно должны стать врагами. Думаю, у меня получилось донести свои мысли правильно, поэтому Михаил меня услышал и «ФильмМедиа» осталась прежней.

— Хорошо, что у тебя это получилось.

— Кроме того, я ведь не слепой. Прекрасно видел все неловкие ужимки и шпильки в твою сторону от Евангелины. Ее попытки обсудить тебя с «Ириной». Если о человеке, которого я люблю и уважаю, начинают говорить плохо, — я выхожу из-за стола, чего бы это мне ни стоило. Это жизненное правило очень помогает относиться с уважением и к себе тоже.

— Тебя сильно задело, что я не вышла тогда из-за стола? После того как вы поругались с отцом, и ты уехал из Шувалово?

Мне было вполне достаточно паузы длиною в несколько секунд, которую выдержал Адам, прежде чем ответить, чтобы понять, каким ударом тогда стало для него мое предательство, и пообещать себе впредь жить согласно правилу Варшавского:никогда и никому не позволять говорить плохо о тех, кого я искренне люблю.

— Ты все сделала правильно, Катерина! — Адам успокоил по-мужски — приподняв пальцами мой подбородок и крепко поцеловав в губы. — Выбирать всегда сложно! Ты со всем справилась.

Лежа в обнимку, мы долго молчали.

Я все пыталась вспомнить в каком мы городе сейчас. Новосибирск, Красноярск, Казань, Волгоград? Хотя, это было абсолютно неважным.

Зато, уже сонная, вспомнила про другое:

— Ты поэтому отказался снимать сериал и разорвал контракт с Арманом, Адам? Из-за меня?

— Уже и об этом знаешь, Катя? — Адам недовольно посмотрел. — Когда только успеваешь? Двадцать четыре на семь вместе.

Я засмеялась и наконец-то расслабилась, отдавая все силы сну.

— Мы же не в вакууме, — последнее, что сказала. — Мне Сташевский написал.

***

Очередная презентация кинофильма «Любовь в пуантах» проходит в Санкт-Петербурге. Зал оказывается полон. Адам произносит свою стандартную речь, я с легкостью повторяю свою, уже порядком заученную и поднадоевшую.

А потом мы, взявшись за руки, смотрим наш фильм и мельком переглядываемся. Улыбаемся с пониманием дела. Страшно представить, сколько раз видел это кино Адам, учитывая работу в монтажной, и предпросмотры.

Как бы оно ни было, зрителям нравится.

С каждым днем мы ставим все новые рекорды по российским сборам, скептики давно признали успех экранизации истории Анны Шуваловой, а сценаристы начали работу над второй частью.

Это значит нам снова предстоит совместная работа. Скорее всего, уже этой зимой.

Я буду сниматься у Адама. Буду его музой. Его любимой женщиной. От этих мыслей мурашки собираются под кожей, а сердце нетерпеливо подпрыгивает. Я сжимаю руку Адама, а он инстинктивно обхватывает мою шею и целует в висок. Мы больше ни от кого не скрываемся и ни от кого не зависим. Оба.

После премьеры несемся в Пулково, куда прилетает наша дочь. Лия, увидев нас вдвоем, визжит от радости и бросается к Адаму на шею. Отпустив няню, весь день проводим только втроем. Даже вчетвером — ведь с нами летний, солнечный Питер.

Сначала прогулка на катере по каналам и обед с видом на Казанский собор. Потом много-много разговоров, искреннего смеха нашей дочери и наших с Адамом наполненных смыслом взглядов.

Не верится, что у нас получилось.

И душевный трепет не отпускает.

Вечером, когда Адам уходит в душ, я пытаюсь уложить Лию спать. С любовью, какой на ребенка может смотреть только мама, разглаживаю пушистые волосы и периодически наклоняюсь, чтобы их поцеловать. Соскучилась.

— Мамочка, — шепчет Лия, прислушиваясь к звукам льющейся воды в ванной. Глазки хитро блестят. — А мы будем жить у папы? Правда?

— Хм… Я… не знаю.

Наверное, это само собой разумеется, но в моменте не нахожу, что ответить.

— Будем. Так папа сказал, — Лия шепчет, словно по секрету.

— Когда успел? — удивляюсь.

— Только что. Когда ты была в душе. Так… будем? — еще раз настороженно спрашивает.

— Будем, — я укладываюсь рядом, соединяя наши головы.

Счастье где-то в горле замирает. Больше не ждет подвоха или зла. Счастье во мне. Внутри. Правда, оно грозится выйти со слезами.

— Это хорошо, мамочка, — Лия хватает мою руку и начинает теребить пальцы. — Значит, я буду как все… Я так рада, что я буду как все.

— Что значит «как все»?

— Как все ребятки в моем садике, мамочка. Буду жить с тобой и папой. А не отдельно, как было раньше.

Я приподнимаюсь и смотрю на свою пятилетнюю дочь. В ее задумчивом выражении лица кроется что-то болезненное. То, что она никогда не показывала. Ни мне, ни, думаю, Адаму. Лия не выспрашивала, не закатывала истерики, не была нетактичной, что свойственно многим детям. Она не задавала вопросов и не была обузой. Слишком удобный ребенок. Во всем, чего не коснись.

Мой маленький и стойкий солдатик — Лия Варшавская!

— Ты мне этого никогда не рассказывала, милая! — дрожащим голосом говорю и прижимаю к себе свою девочку. Как же она это все переживала?

— То, что обычно мамочки живут с папочками? — дочка ласково гладит мое лицо и смотрит доверчиво, а затем тоже приподнимается и договаривает шепотом: — Я просто не хотела тебе это рассказывать…

— П-почему? — запинаюсь.

— Чтобы ты не расстраивалась, ведь у нас не так.

Я опускаю лицо и качаю головой.

Больше не сдерживаю слез.

Не могу сдержаться.

Вода в ванной комнате стихает. В тишине мои всхлипы еще больше слышны.

— Спасибо тебе, Лия… И прости меня, — еще раз обнимаю.

— Мамочка, ты плачешь?

— Да.

— Почему?

— От счастья.

— Разве можно плакать от счастья?

— Можно. Я плачу, потому что счастлива. Ты у меня такая замечательная, Лия! Самая лучшая!