Чужие дети

Глава 47. Катерина

После совместного обеда мы прощаемся с Григоровичами и пока неспешным, прогулочным шагом добираемся до гостиницы, Лия засыпает на руках у отца.

Вполне ожидаемо, учитывая, что мы засиделись с кофе и десертами.

— Сейчас, — залетаю в прохладную спальню первой и убираю с подушки шелковую сорочку. Отчего-то смущаюсь, неловко прячу ее куда-то за спину, в кресло. Туда же отправляю поднадоевший за день шарф. — Прости… Я не ждала гостей сегодня.

— Ничего страшного, Катя.

Адам опускает дочь на кровать, делает шаг в сторону и, стоя в предельной близости, наблюдает, как я снимаю белоснежные сандалии и расстегиваю пуговицы на хлопковом платьице с бантиком на груди.

Мои пальцы становятся деревянными, а напряжение в гостиничном номере будто бы множится. Воздух тяжелеет.

— Ты можешь идти, — шепчу, чтобы прогнать странную, накатывающую дрожь.

— Я заеду за тобой. Скажем, в пять. — говорит Адам тихо.

Я резко оборачиваюсь, вспыхиваю от теплоты в светло-голубых глазах, но отрицательно качаю головой и ловлю выбившуюся из челки прядь, которую неуверенно заправляю за ухо.

— Спасибо тебе, но я вызову такси.

— Зачем? — он невозмутимо смотрит на Лию и… отправляется к выходу. — Я сам тебя заберу. В пять.

— Адам…

— В пять, Катя… — уходит раньше, чем я успеваю настоять на своем.

Я обессиленно опускаюсь на кровать и выравниваю дыхание, рассуждая, что нет ничего особенного, если Варшавский за мной заедет. Сегодня премьера фильма, над которым мы работали вместе и вложили в него много сил. А еще у нас общая дочь. И неудачный брак за плечами.

Мы не чужие. Хоть Арману это и не нравится.

И он совершенно точно не будет доволен. Он вообще в последние дни редко бывает довольным. После первой серьезной ссоры мы уже на следующее утро помирились, но неприятный осадок — не скрою — так и остался. Ничего не могу с собой поделать…

Спустя полчаса в номере становится оживленно.

Забронированный заранее визажист колдует над моим лицом, его помощница работает над идеальным, зализанным пучком из волос, а над платьем, представляющим собой телесного цвета боди и пышную, полупрозрачную юбку в модном стиле балеткор, который так удачно впишется в повестку сегодняшнего вечера, носится дизайнер Яра Васильева.

В ее руках портативный отпариватель.

— По-моему, все идеально, — хвалит она, зафиналив мой образ тяжелыми серьгами. — Туфли не жмут?

— Нет, — переступаю в прозрачных лодочках с металлическими носами, в тон серьгам. — Спасибо.

Ближе к пяти часам в дверь стучится новая ассистентка Адама. Я даю ей последние указания и оставляю номер мобильного. Ужасно нервничаю, пока спускаюсь, но, увидев Варшавского в деловом костюме — собранного и серьезного, прячу все эмоции за улыбкой.

Он, в свою очередь, молча осматривает мой образ и, задержавшись на ногах под тонким шифоном, тоже становится еще более невозмутимым.

— Едем?

— Да, — киваю.

Дорога до киноконцертного зала получается молчаливой, а наш выход на красную дорожку — громким и ярким из-за фотовспышек.

Я снова уговариваю себя, что ничего страшного не случилось.

Это общая премьера. Мы взрослые люди.

Сердце предательски вспоминает наши совместные выходы в прошлом. Мы были красивой парой. Адам собственнически обнимал меня за талию, а я прижималась к его груди и грелась в лучах счастья, молодости и славы.

Сейчас все по-другому. По-новому.

На плато для фото мы оба держим дистанцию, а на лестнице Адам берет меня за руку, чтобы помочь подняться.

— А где Ася? — спрашиваю я зачем-то, отнимая ладонь наверху.

— Почему она должна здесь быть? — удивленно отвечает Адам и пропускает меня вперед.

Мы снова оказываемся в водовороте общих знакомых. Здесь же я встречаюсь с мамой и отцом. Мы делаем несколько общих фотографий. Естественно, уже без Варшавского.

Перед началом, как и полагается, фильм представляет съемочная группа.

— Во-первых, хочу всех поприветствовать. Рад видеть полный зал, — на правах режиссера-постановщика начинает Варшавский. — Очень волнительный момент для всех нас, и мы рады разделить его с вами. Во-вторых, хочу поблагодарить Фонд Кино. Надеюсь, вы не пожалеете, когда фильм выйдет в прокат…

По рядам проносится волна негромкого смеха.

Далее Адам представляет всю нашу команду. От линейных продюсеров до актеров второго плана. Нам с Игнатом выпадает честь сказать несколько слов, которые я тоже трачу на благодарность коллегам за внимание в этот вечер, и микрофон снова уходит к режиссеру.

— Перед тем как мы все посмотрим, хочу сказать, что да, картина историческая, но она вполне совпадает с современной реальностью. Все мы делаем в своей жизни выбор. Уже через два часа… да, два с небольшим… — смотрит на часы. — … у вас будет возможность оценить выбор героини. Кто-то скажет, что он верный, кто-то не согласится, но я склоняюсь к одной просто истине: в жизни нет ничего непоправимого. Это, помимо того, чтобы показать вам судьбу великой Анны Шуваловой, было нашей сверхзадачей. Это фильм о женщине и... для женщины. Смотрим.

Становится нервно, когда я с помощью Игната спускаюсь со сцены и сажусь на свое место. Через четыре кресла от Варшавского.

Выключается свет.

Щелчок…

С первыми кадрами время замирает, а ком в горле только нарастает. Я быстро абстрагируюсь оттого, что мелькаю на экране крупным планом и снова проживаю историю бабушки Ани. Ее детство, прекрасную юность, внезапно открывшуюся любовь к своему делу и непринятие обществом.

И танцы. Балет.

То, что всегда ее отвлекало.

От заносчивости титулованных родителей, от постоянной, выматывающей, многолетней разлуки с любимым человеком, от неизлечимой болезни старшего сына. Ведь у каждого должно быть то, что лечит его душу, справляется со штормами и дарит внутренний покой.

Я со всей любовью наблюдаю за этой самоотверженной женщиной, но по мере развития сюжетной линии искренне проникаюсь и ее мужем — Аланом. Сын обычного обувщика из Европы с детства рос поцелованным Богом из-за своего таланта исцелять людей. Жизнь не дала Алану семью, которая могла бы обеспечить фундаментальное, высшее образование, поэтому он учился сам: много читал, препарировал лягушек и вовремя поступил на службу в госпиталь, уговорив военного комиссара.

Любовь Анны и Алана случилась неожиданно. Как вспышка. Яркая, незабываемая и… неотвратимая.

А потом два этих самодостаточных человека пытались сохранить свои чувства. Осторожно, чтобы не пришлось пожертвовать любимым делом. Будь бабушка Аня обычной девушкой своего времени, без интересов, она могла бы путешествовать с мужем по миру и стать его верной соратницей. Будь Алан молодым человеком с фамильным титулом и внушительным наследством, чтобы обеспечить семью — стал бы постоянной опорой и поддержкой для талантливой балерины.

В браке двух сильных личностей кто-то должен взять на себя роль слабого. Чаще всего эта роль отводится женщине. Сейчас, век назад или даже тысячелетие -- неважно. И, как правильно заметил Адам, нам гораздо сложнее, потому что именно мы, устав от одиночества и недопониманий, делаем этот выбор за двоих, а порой за всю семью, включая детей.

На финальной сцене не замечаю, как горячие, крупные слезы скатываются по моим щекам.

Она просто ошиблась.

Бабушка Аня просто ошиблась.

Жизнь ведь тоже, как это кино. Часто кажется, что мы видим всю картинку целиком, точно правы, а потом разрозненные кадры встают в нераздельную линию, задуманную режиссером или кем-то свыше, и все меняется. Враз. По крайней мере сейчас, я впервые за несколько месяцев совсем не уверена в том, что Анна Шувалова приняла единственное справедливое решение, попросив Алана Маккоби не возвращаться.

Это было жестоко. К нему, к себе самой и детям.

Титры выбивают из колеи. Нестерпимо хочется продолжения и хеппи-энда. Это успех.

Под прекрасный голос певицы Эмилии, исполнившей финальный саундтрек, тоже номинированный здесь на награду, в зале зажигается свет и раздаются бурные овации.

Мои руки предательски дрожат.

Я поднимаюсь, вытираю последние слезы и нос, наверняка покрасневший. Ничего не вижу. Тут же оказываюсь в чьих-то объятиях.

Захаров, Настя, Артем, Адам…

Адам.

Его узнаю сразу же. По сладко-дымному аромату ветивера, который источает грубоватая кожа и воротник рубашки. По объятиям, которыми хочется насладиться как можно дольше. Обвиваю крепкий торс и робко обнимаю в ответ.

Весь мир будто встает на паузу.

Кто-то свыше нажимает «Stop» и ждет.

Я чувствую тяжелую ладонь, прижимающую мою голову к твердой груди. Чувствую, как она напряжена. Чувствую, как я хоть ненадолго, но позволяю себе расслабиться и просто плыть по течению.

А потом «Play»…

И снова шум, овации и радость коллег.

— Катерина Антоновна, — звучит сзади громко.

— Да, — отлепляюсь от Варшавского и снова страшно смущаюсь.

Хотя вокруг такая суматоха, что вряд ли кто-то заметил.

— Это вам, — в моих руках оказывается тяжелый и холодный, как камень, букет.

Минимум две дюжины коротких роз в бумажной, шуршащей упаковке.

— Спасибо, — делаю еще один шаг назад, склоняясь под весом цветов.

Дыхание задерживается, но приторный, сильный аромат все же просачивается в нос. Против воли.

Опустив взгляд, замечаю карточку с фамилией«Багдасаров»и нелепо улыбаюсь. Конечно, это Арман. Кто же еще совершает такие красивые жесты напоказ?..

Опустившись в кресло, не замечаю, как колючие стебли цепляют пышную юбку и колени, и устало прикрываю глаза. Слезы снова возвращаются с ощущением несчастья, валящегося лавиной на мои плечи.

А что…

Что если я тоже... ошиблась?