Чужие дети

Глава 10. Катерина

— Вот это да!.. Поздравляю, Артем! Это очень неожиданно, но просто прекрасно! — с восхищением говорю.

То, что Варшавский профессионал и сделал этот выбор, потому что ценит Григоровича как талантливого, опытного оператора, — факт, который не поддается сомнению.

Но, видимо, не у всех…

За столом начинается лихорадочная суета. Перед тем как снова уткнуться в свои фарфоровые тарелки, Генри переглядывается с Анютой, а мама — с отцом.

— Спасибо, Катя, — Артем так вдохновлен, что не замечает. — Это будет проект десятилетия, клянусь. Я уже сегодня был на раскадровке и в таком восторге от всего!.. На следующей неделе прелайт[1] в павильоне, выставляемся по свету. Я впервые буду работать с LED-экранами, поэтому безумно благодарен Адаму за оказанное доверие. Оборудование новейшее, такое кино у нас еще никто не снимал.

— Уверена, ты не подведешь. — Настя по-доброму улыбается и гладит мужа по плечу.

— LED-экраны? — нехотя и немного грубо интересуется отец с другого конца стола.

— Да. — Артем продолжает оставаться позитивным. Это отличительное качество Григоровичей. Порой мне хочется так же — не видеть зла. Или не помнить. — Антон Павлович, вы тоже должны это знать. Все проезды и большую часть смен мы будем снимать с использованием передовых технологий — декораций, света и фонового экрана длиною сорок метров, а высотой — семь. Остальное уже на натуре.

— К чему эта вакханалия? Почему нельзя использовать хромакей? — папа нервничает.

— Хромакей не то, Антон Павлович, — уверяет его Артем. — Не знаю… как объяснить? LED-экраны позволяют выстроить более точную цветовую картинку и ускоряют производство. Кроме того, значительно облегчат нам постпродакшн, на который будет отведено всего два месяца.

— Всего два месяца на работу с отснятым материалом? — папа облегченно выдыхает и смеется. — М-да… Страшно подумать: а снимать вы сколько будете?

— Сорок смен, включая ночные.

— Сорок смен?.. На полнометражное историческое кино? — отец, кажется, выходит из себя. — Может, кое-кому стоит и дальше продолжать снимать рекламные ролики для богатых девелоперов и не лезть в искусство?

Миша откашливается и как-то резко выпрямляется.

Я зажмуриваюсь.

Началось…

— Ты зря иронизируешь, — он небрежно обращается к отцу и, игнорируя недоброжелательный взгляд матери, вытирает рот салфеткой. — Мир давно ушел вперед, оставив позади ваши допотопные советские принципы. А за последние два года произошла бешеная инфляция. Снимать что-то стоящее стало не просто дорого, а неприлично дорого. Если, конечно, ты не состоишь в Фонде кино и не подписываешь невозвратные гранты для себя же, — зло усмехается брат и залпом выпивает сок.

— Миша, — Евангелина грустнеет.

— Думай, что ты несешь, щенок!.. — Отец краснеет от злости и вскакивает с места.

— Антон! Миша! — мама обеспокоенно призывает мужчин к миру. — Миша, хватит, прояви уважение к папе!..

Александров бросает успокаивающий взгляд на жену, смотрит на маму и продолжает уверенным голосом:

— Сорок двенадцатичасовых смен — это про ответственность режиссера-постановщика и дичайшую работоспособность всей съемочной команды. Когда меньше разговоров о высоком и больше дела, когда некогда перекусить, потому что промедление — это твои собственные миллионы и миллионы людей, которые доверили тебе свой капитал… Именно так работают профессионалы. Именно это — будущее российского кино. За такими людьми, как Адам и Артем, успех.

Григорович хмурится, явно не оценив похвалы. Не любит конфликтовать.

— Спасибо, семья. Я наелся, — с шумом отодвинув тарелку, папа поднимается и надменно осматривает каждого из нас. Будто все провинились. — Всем приятного аппетита.

Когда он уходит, я наконец-то начинаю дышать.

— Мощно… — Анюта снова принимается за еду.

— Миша, — качаю головой и откладываю приборы. Лично мне есть перехотелось. — Это нечестно. Мне кажется, ты слишком строг к папе. Ты прекрасно знаешь, он тоже профессионал, зарекомендовавший себя долгой и успешной карьерой…

— Я это знаю, Катюш, — брат улыбается.

— Михаил! — голос мамы становится командирским. Так она обычно разговаривает с нерадивыми студентами. — Немедленно извинись перед отцом.

— При всем уважении, мам. Мне абсолютно не за что извиняться.

— Михаил!

— Мама…

— Ты ведешь себя по-свински. Хамишь. Так разговариваешь с человеком, который тебя воспитал. Вас воспитал как своих родных детей. И никогда даже слова не сказал…

— Черта с два. — Александров настолько выразительно смотрит на маму, что она тут же замолкает. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. Черта с два!.. Прошу нас извинить, мы еще приглашены к друзьям. Всем приятного вечера.

Отворачиваюсь, прекрасно понимая, кого он имеет в виду, и жадно пью.

Евангелина едва поспевает за мужем, а Генри, глядя им вслед, прищуривается и закидывает руки за голову.

— Обожаю наши тихие семейные вечера. Есть в них что-то берущее за душу, уютное, русское!..

— Генрих! — одергивает его мама и, взяв ложку, сдержанно опускает глаза. — Всем приятного аппетита.

После ужина я забираю щебечущую Лию от Инги Матвеевны и готовлю дочь ко сну. Купаю в большой ванной, одеваю в уютную светло-сиреневую пижамку и заплетаю густые волосы.

Уже лежа в своей кроватке, появившейся в комнате только вчера, дочка закрывает глазки и вопросительно шепчет:

— Мама, а что значит «ко-со-гла-за-я»?

— Так говорят, когда у кого-то нарушение зрения. Не все люди рождаются здоровыми, моя девочка. На свете много разных болезней, но так говорить грубо и невоспитанно. Где ты это услышала?

— Белла меня так называет, — Лия удрученно вздыхает. — Но ведь я здоровая?

— Конечно, ты абсолютно здоровая. Я поговорю с мамой Беллы. Видимо, твоя сестра не понимает значения этого слова. Уверена, в действительности она не хотела тебя обидеть.

— Ну... не знаю, мамочка, — дочь теребит край одеяла пальчиками.

— Я уверена!

— Тогда я не буду думать, что Белла специально. Спокойной ночи, — расслабившись, Лия отворачивается и крепко обнимает игрушку-сплюшку, а я целую пахнущую сливочной клубникой макушку.

У самой же сон никак не идет, а мысли все время крутятся вокруг того, что сказал Артем про фильм Варшавского.

Такого в России еще никто не снимал…

Новое оборудование.

Всего сорок смен.

Главная роль, Катерина.

Да, отец обеспечит работой, как и обещал, но, скорее всего, это будет роль второго плана. Мне же хочется чего-то нового: выдохнуть из груди ту Катю, которая затаилась внутри, и впустить новую.

Счастливую.

Свободную.

Живую, в конце концов.

Покрутив в руке телефон, я решаю оставить номер Адама там же, где и все незнакомые номера, хотя бы раз оказавшиеся в журнале неотвеченных звонков за последние два с половиной года, там, где им самое место — в черном списке.

Эсэмэски — это слишком лично.

Слишком близко. И, боже… так неуместно в нашей ситуации.

Я не хочу врастать внегоснова.

Отыскав в электронной почте рабочий адрес Варшавского, пишу письмо.

«Доброго вечера.

Я подумала. Готова обсудить условия моего участия в проекте, если разговаривать мы будем только о фильме. Никаких воспоминаний, разговоров о прошлом и чего-то такого. Оставь это для журналистов, пожалуйста».

Выдохнув, наконец-то позволяю себе уснуть, потому что принятое решение действует как отличное снотворное.

Под утро дочь, как обычно, устраивается рядышком. Я, ведомая интуицией, смотрю, который час, на заставке мобильного телефона и замечаю уведомление о новом письме в электронном ящике.

Дрожащими пальцами открываю ответ от Адама.

«И тебе доброй ночи, Катя.

Ты очень долго думала. Мне пришлось перестраховаться.

Но ты можешь посетить общий кастинг для актрис.

Завтра в 15 в Останкино.

Приходи.

Пока».

[1] предварительная настройка освещения на съемочной площадке, часто за день или несколько дней до начала основных съемок (проф. сленг)