Чужие дети

Глава 57. Катерина

Время встретиться с мальчиками Ирины Ивановой выдается не сразу. Следующие полмесяца мы с Адамом заняты работой.

Каждый — своей.

Он полностью углубляется в новый проект: полнометражный фильм о Великой Отечественной войне с неожиданной, щедрой поддержкой от Фонда кино. Я, помимо своих ежедневных обязанностей и небольших съемок, занимаюсь нашим домом.

Голова от счастья и забот кружится.

Спальня и комната Лии частично обставлены. Занимаюсь гостиной и всем остальным. Конечно, стараюсь. Много времени провожу в телефоне, поддерживая связь со строителями и мебельными бутиками, выезжаю в ателье и встречаюсь с дизайнером.

— Очень интересная стена в гостиной, — обращаю внимание на узор в японском стиле, пока рассматриваю фотографии дома подробнее. — Это дизайнер посоветовала?

— Нет, — Адам отвлекается от планшета, с которого вычитывает новый сценарий. — Это была идея Аси…

— Ясно, — сдержанно улыбаюсь и отворачиваюсь, чем привлекаю внимание мужа к себе.

Редко бывает, что между нами становится так неуютно.

— Договаривался о работе с художником и все контролировал я сам. Получилось вроде неплохо. Как ты считаешь? — гладит мою шею сзади.

Я таю.

— Да, — мягко произношу и оборачиваюсь. — Очень красиво, Адам. Все в порядке. Пойду в душ, чтобы тебя не отвлекать…

Оказавшись в ванной комнате, еще долго перевариваю мысли.

В том, что Ася помогала, нет ничего такого страшного… Мы ведь развелись. Каждый пошел свой дорогой, думая, что навсегда. Я строила семью с Арманом, Адам — тоже жил дальше.

Это сложно принять, но мы стараемся.

На прошлой неделе Варшавский нашел в ящике барочного секретера рабочую папку Багдасарова, случайно им оставленную здесь. Конечно, деликатно промолчал, но я уверена, что ему было неприятно. С другой стороны, для того, чтобы терпеть такие напоминания о прошлой жизни партнера, требуется или полное равнодушие, или… большая любовь?

Любовь, что выше гордыни и чувства собственничества.

Наша — именно такая.

Но следующие несколько дней я обхожу злополучную стену стороной… И маюсь!

***

— Ты когда-нибудь думал забрать этих мальчиков себе, Адам? — спрашиваю, когда мы наконец-то едем к Ивановым.

Синоптики обещали небывало жаркий август в Москве, но пока по лобовому стеклу отрывисто бьет дождь и довольно прохладно, поэтому Лия осталась с Ангелиной.

— Скажем так… Мысли такие были…

— Что тебя остановило?

Он склоняет голову набок и задумчиво размышляет над ответом.

Как всегда, заходя на эту грань нашей жизни — зыбкую и хрупкую, я немного волнуюсь. Мне привычнее другие грани — светлые, ровные, не вызывающие опасений. Это любимая работа, дом, наши чувства, и тепло, которым мы делимся друг с другом.

Все, что связано с разводом и моей семьей, я стараюсь обходить, хотя сделать это полностью невозможно. Аня звонит каждый день, отчитывается о ходе расследования. На шантажиста завели официальное дело, Генри написал заявление в полицию и во всем признался отцу.

Как бы то ни было, это меня порадовало.

— Я отвечу тебе, как есть, Катя. Не из желания тебя понравиться и показаться порядочнее, чем я есть.

— Ты уже мне нравишься. Я ведь тебя люблю, Адам…

Он тепло улыбается.

Человек, который столько помогает другим и все еще сомневается в своей порядочности!

Ну откуда в нем это?

— Сначала опекунство и усыновление были невозможны — пацанов выслеживали сектанты, спецслужбы оформили подписку о невыезде из Москвы, организовали кучу охраны, долго их скрывали. Потом это было неуместно. Не подумай, здесь нет высокомерия или чего-то такого. Наоборот…

Замолкает.

Будто волнуется, но усиленно скрывает это за маской мужественности и спокойствия.

— Объяснишь? — спрашиваю я и поглаживаю ладонь, обнимающую рычаг коробки передач.

— Я ведь не справился… Взял на себя ответственность за свою семью и не справился. Так имел ли я право брать еще одно обязательство? Если в случае с Лией, у нее всегда были я, ты и твоя семья, то у Коли и Ильи никого нет. Ошибки быть не может. Тогда я решил встретиться с детским психологом, специализирующимся на работе с опекунами и замещающими семьями.

— И что она сказала? Мне кажется, любая семья лучше, чем ее отсутствие!

— Это не совсем так, Катя… — он серьезно качает головой. — Так считают только те, кто никогда с этим не сталкивался. Психолог задавал много вопросов и оставил мысль, которая меня остановила от дальнейших необдуманных шагов:«Хуже сиротства может быть только вторичное сиротство».

— Вторичное сиротство?

— Да. Когда опекуны не справляются и… оформляют возврат. Представляешь, — смотрит на меня коротко. — Возврат на детей. Это так и называется. Как в магазине: не подошел тебе костюм, ты его возвращаешь и покупаешь новый.

— Это же просто ужасно, Адам.

— Согласен. У возвращенных детей развивается особое недоверие к взрослым, психика ломается к чертям. С подростками, такими как старший, еще хуже: они ведь часто сами обращаются в опеку, чтобы отказаться от новой семьи.

— Ты решил, что не справишься со всем этим один?

— Я решил, что мнимая добродетель — это зло, которое я всегда порицал в других. И надо быть честным с собой и с ними тоже. Илья мне не доверяет, а доверие — это не то, что вырабатывается против шерсти. Да и помогать можно по-разному. Я оформил официальное наставничество, Катя. Еще три месяца назад.

— Ох… Я не знала! — удивляюсь.

— Собрал все необходимые документы, в том числе медицинские. Конечно, никаких прав, кроме как забирать парней на выходные и навещать их, у меня нет, но так я знаю, что у них все хорошо. Что касается то, что будет дальше… Первое, что нужно определить: реальный мотив потенциального опекуна. Моим сразу после окончания операции силовиков оказался долг. Я чувствовал себя должным, даже обязанным заняться судьбой Коли и Ильи.

— Разве это плохо?

— Это неправильно, Катя. Единственным мотивом взять ребенка к себе домой навсегда, должно быть «желание отдавать». Делиться с ним всем, что у тебя есть: знаниями, принципами, опытом. И любовью, конечно. Это главное. Чужих детей важно полюбить, как своих…

Теперь и я замолкаю. Осматриваю светлые волосы, невозмутимое лицо и широкие плечи, скрытые под пиджаком. Встречаю внутри внезапный приступ любви к этому мужчине и в очередной раз им восхищаюсь. Быть честным с собой настолько — для меня показатель его порядочности и ума. Ведь в таком деле, как «опекунство» необходимо быть именно таким.

Кому-то действительно не удается любить чужих детей…

А мужчинам сложнее вдвойне. Материнство встроено в женщину природой. У каждой из нас есть струны, чтобы сыграть мелодию любви по отношению к любому ребенку. Своему или чужому — неважно.

Но ведь женщина может помочь мужчине?

Дать ему подсказку, направить.

Мы как раз подъезжаем к длинному зданию за высоким металлическим забором. Парадный вход с выбеленными колоннами знаменует широкая, каменная лестница. Территория кадетского корпуса вычищена до блеска, а по зеленой аллее маршируют кадеты.

— Можем идти? — спрашивает он.

— Подожди, пожалуйста. Мы не договорили. Мне кажется, ты слишком строг к себе, Адам, — не спешу выходить из машины.

— Возможно, — Адам разворачивается ко мне. — Отец воспитывал меня в строгости. Я привык.

Между широких бровей возникает глубокая складка, а лицо выглядит задумчивым.

— Любовь — это вовсе не дар, дорогой! — продолжаю мягко и волнительно. — Любовь — это навык. Сердце можно научить любить. Помнишь, как говорят у нас в театральном?

— Расскажи… Я видимо забыл. — Теперь он улыбается и смотрит на меня с теплотой.

— Чтобы сыграть любовь, надо представить, что она уже есть… Она уже в тебе, Адам. Разговаривай и смотри на Колю и Илью так, будто ты их уже любишь. И твое сердце откроется!

— Я постараюсь, — вздыхая, отвечает он и кивает в сторону ворот. — Пойдем.

— Конечно

Пока направляемся к входу, я принимаю звонок от сестры. Голос у нее странный, взвинченный.

— Катя! Ты сейчас занята?

— Да, занята. — украдкой посматриваю на Адама.

Он заботливо удерживает зонт над нами.

— Приезжай в Шувалово, Катя. Ты нам сейчас очень нужна…

— Что случилось? Что-то с папой? — пугаюсь.

— Полиция нашла шантажиста. Ты была права. Это не Варшавский…

— И кто же он? — резко останавливаюсь.

— Это она… Шантажистка. Приезжай скорее, Катя!