Легионер

ГЛАВА 37

Стервятник парил высоко в небе. Небо было ясным, стервятнику все было видно — но на земле не было ни свежего мяса, ни луж свернувшейся крови. Стервятник медленно плыл над Боспорским полуостровом, над горами... Потом за горами открылась равнина — и тут господствовало буйство красок: темная зелень смешалась с малиновым и алым. Тысячи собратьев стервятника уже кружились над горами трупов, а те все прибывали и прибывали. Стервятник взмахнул крыльями — и присоединился к сородичам.

— Выше накладывай! — рявкнул Апсикал на своих воинов. — Благородный Баламбер будет только рад, если великий Тенгри сможет без труда испить их крови... а римляне пусть видят вершину этой горы из своих городов!

Апсикал расхаживал между своих воинов, не обращая внимания на собственную, залитую кровью одежду. Семь тысяч трупов, с которых сорвали оружие и драгоценности. Эти готы — разве они могут сравниться с гуннами, людьми войны? Победа стоила гуннам всего лишь нескольких сотен убитых. Джаггернаут, нашествие великой армии гуннов...

Они были неудержимы, как вода. Степь превратилась в море приземистых юрт. Лошади паслись на лугах и в долинах, начисто выедая всю зелень. Апсикал погладил своего огромного жеребца, нежно потрепал его шелковистые уши.

— Недолго осталось! — шепнул он коню. — Скоро ты будешь пировать в садах римского императора.

Апсикал бросил взгляд на шатер Баламбера — он был больше остальных юрт, но также лишен любых украшений: Баламбер был слишком хитер, чтобы открыто демонстрировать свою любовь к драгоценностям и золоту. У гуннов не было единого правителя, царей они не знали, однако сильнейший из вождей пользовался всеобщим уважением — и потому имел неограниченную власть. Гунны боялись Баламбера — но и любили его.

Апсикал был правой рукой вождя, он видел его ярость и жестокость каждый день — и в нем не было любви, только страх. Сейчас предстояло доложить Баламберу об итогах битвы, ждать больше было нельзя. Солгать и остаться в живых? Или сказать правду и умереть? Сердце билось в груди Апсикала, словно пойманная птица в клетке.

Он откинул кожаный полог и нырнул в ленивое тепло шатра. Обстановка внутри была проста. Шатер был разделен пологами на три части — нечто вроде прихожей, помещение для наложниц Баламбера и место, где собирался совет вождей. Полумрак разгонял свет масляных ламп, и тени плясали на доспехах неподвижных, словно статуи, телохранителей Баламбера. Когда Апсикал шагнул вперед, стражи безмолвно расступились, давая ему пройти.

Он как будто в преисподнюю спускался. Кожаный полог упал позади него, стало темнее, запах жареного мяса щекотал ноздри, а в дальнем конце шатра был виден смутный силуэт: Баламбер сидел, развалившись, на простом деревянном подобии трона. Апсикал приблизился и замер у его подножия.

Он, в который уж раз, разглядывал резкие черты лица этого человека; вождя, который провел бесчисленную армию гуннов через лишения и голод, превратил дикую орду в могучую армию, которой не мог сопротивляться никто на Востоке.

— Благородный Баламбер! — голос Апсикала задрожал и замер. Ответа не было. Баламбер лишь выпрямился и сидел теперь прямо, расправив плечи, еще более величественный и могучий.

Его глаза горели странным огнем, и это не укрылось от внимания Апсикала. Он гадал, какие чувства владеют сейчас Баламбером. Ярость?

Как и большинство гуннов (и сам Апсикал), Баламбер носил длинные усы, а иссиня-черные волосы были разделены на затылке в два хвоста. Нос хищно изогнут, нависает над усами. На щеках — ритуальные шрамы от старых ожогов. Гунны прижигали лица маленьким мальчикам — это учило их переносить боль и препятствовало росту бороды. Облачен Баламбер был в широкий темно-красный халат без всяких украшений. Положив руки на подлокотники, он смотрел на Апсикала и молчал.

Апсикал нервно сглотнул.

— Мы покончили с мятежными готами, Великий. Обобрали трупы и надругались над ними, как ты и приказал.

Баламбер чуть заметно кивнул. Апсикал развернул потертый кожаный свиток с перечнем трофеев. Он был одним из троих приближенных Баламбера, кто владел грамотой. Глубоко вздохнув, он намеревался начать чтение, но Баламбер поднял руку, останавливая его.

— Они мертвы? — на его лице не отражалось никаких эмоций, лишь глаза горели так, словно хотели прожечь Апсикала насквозь. — Все — мертвы?

Апсикал кашлянул. Этого вопроса он и боялся. Полное уничтожение противника было незыблемым приказом вождя, но на этот раз его не удалось выполнить до конца. Оставалась мелочь... но Баламбер не признавал мелочей.

— Они... — Апсикал снова закашлялся. Солгать и жить — сказать правду и умереть... — У них были конники, Великий. Некоторым удалось скрыться, пока мы вырезали остальных.

Баламбер подался вперед, поджал губы — и усы слегка зашевелились. По ним можно было определять настроение вождя, и сейчас оно явно было не лучшим.

— Благородный Баламбер, сбежало меньше двух десятков из нескольких сотен. Мы почти всех конных сразили нашими стре... стрелами, — Апсикал заикался все сильнее.

— Эти двадцать должны умереть. Их головы должны лежать в общей куче прежде, чем мы снимемся с этой стоянки. К концу недели.

Голос Баламбера звучал ровно и тускло. Вождь лениво теребил золотой крест на цепочке, свисающей с его жилистой шеи.

— На этот раз ты выполнишь все чисто и до конца. Если мы победим здесь, нас ждет гора золота выше той горы трупов, что сложили мои воины. А в придачу к золоту — ключи от Римской империи.

Апсикал кивнул. Пот ручьями тек по его лицу.

— Если же ты обманешь мои ожидания, я прикажу расплавить готскую броню и залить тебе в горло.

Баламбер ударил кулаком по подлокотнику трона. Апсикал склонил голову и опустился на одно колено.

— На этот раз я не подведу тебя, благородный Баламбер!