Легионер

ГЛАВА 3

В Константинополе начиналось обычное суетливое утро на исходе зимы. Именно в это утро очень худой человек с жидкими, коротко стрижеными каштановыми волосами устало подошел к дворцу Святого престола. Остановившись возле боковых ворот, он нерешительно и робко обратился к стражнику, смущенно комкая в руках край грубого конопляного плаща:

— Я здесь, чтобы встретиться с епископом. Он ожидает меня.

Стражник поглядел на него презрительно и с явным сомнением.

— О... Да? И твое имя...

Странник с беспокойством перебил его:

— Тебе нет дела до моего имени.

Стражник сбил шлем на затылок, почесал лоб и усмехнулся.

— Видишь ли, боюсь, что есть. Мне приказано не впускать никого без особого распоряжения или приглашения. И все нарушители...

Тут достойный страж замолчал и многозначительно забарабанил пальцами по ножнам своего меча.

Странник беспокойно огляделся по сторонам и очень тихо произнес:

— Босфор!

Всего мгновение стражник выглядел озадаченным, но потом, когда до него дошло, что он слышит пароль, лицо его прояснилось.

— Прошу прощения, господин! — почтительно сказал он, отступая в сторону и распахивая перед бродягой калитку в воротах.

Сенатор Пелей подавил желание задержать свой взгляд на стражнике, боясь быть узнанным. Вместо этого он низко наклонил голову и торопливо проскользнул в калитку, а дальше прошел через внутренний дворик, посыпанный мелким гравием, и подошел к заржавленной двери подвала. Щелкнул замок, дверь нехотя приоткрылась, и удивительный посетитель дворца уверенно спустился в подвал по узким каменным ступеням. Потом он прошел по длинному коридору, освещенному огарками свечей, минуя кладовую за кладовой. В каменных нишах виднелись бесчисленные ящики и корзины. Затем коридор кончился, и мужчина оказался перед массивной дверью сокровищницы. Судя по ее толщине, финансам Святого престола ничего не угрожало. Однако Пелея сокровищница не интересовала. Он свернул в одну из кладовых, пустую и полностью погруженную во мрак. Здесь он пошел медленнее, нащупывая рукой каменные столбы, державшие свод, и тщательно считая про себя шаги. Один... два... три... повернуть налево... один... два... три... четыре...

Тьма навалилась, сдавила горло. «Это клаустрофобия», — подумал Пелей. Здесь слишком темно и тихо.

Единственное, что он мог чувствовать — холод и сырость. Пелей миновал еще один столб, повернул... Когда его дрожащие пальцы коснулись следующего столба, слева неожиданно замерцал теплый оранжевый огонек свечи. Пелей поспешно шагнул к свету и замер, машинально пытаясь отогреть закоченевшие пальцы над слабым огоньком.

Разумеется, это место никак не подобало посещать человеку его ранга и происхождения. Затхлый сырой воздух, на каменной кладке, словно звезды в ночи, блестят капли воды.

«Так живут крысы в сточной канаве».

Сенатор Пелей вздрогнул от отвращения и плотнее закутался в плащ из конопляной ткани.

Откуда-то сверху доносились шаги многочисленных рабов, уже потянувшихся по своим утренним делам. Рабы и представить не могли, что их хозяин собирается обсуждать важные дела с сенатором в сыром и темном погребе. Абсурд! Это просто нелепо.

Еще более нелепым было то обстоятельство, что сенатор Пелей никогда за всю свою жизнь не подвергал себя такому риску. До этого дня — ни разу. И этот риск он разделит с каждым жителем империи...

Обещание власти и небывалого богатства звучало куда более соблазнительно, когда они обсуждали это дело с епископом в роскошном зале, на пиру, опьяненные вином и собственным величием. Теперь же реален был только каменный погреб, холодный и сырой — и теперь сенатор куда яснее понимал, во что он ввязывается.

«Еще не поздно!» — изнемогал от ужаса внутренний голос.

Бежать.

Сенатор попытался припомнить, сколько столбов он прошел, сколько шагов сделал в темноте... Повернулся, чтобы отойти от свечи...

Из мрака за его спиной выступила темная фигура.

Возле главных ворот дворца Святого престола стоял долговязый парень с бритой головой и крючковатым носом. Он выжидающе смотрел на стражников. Наконец, один из них неопределенно хмыкнул и сказал своему напарнику:

— Да, все верно. Епископ приказал ждать раба от сенатора Тарквития. И все же обыщи его.

Паво со вздохом поднял руки, а второй стражник принялся охлопывать его потертую коричневую тунику. Уж было понятно, что несет с собой Паво только восковую табличку — но рабы всегда будут рабами, а городские стражники — сукиными детьми. Паво ухмыльнулся, но тут же вздрогнул от боли, когда стражник задел толстыми пальцами свежие шрамы на ребрах юноши.

Он во все глаза смотрел на роскошные ворота дворца, собираясь затем так же жадно рассматривать и роскошное внутреннее убранство. Это был его первый настоящий визит во дворец, несмотря на то, что его часто посылали с подобными поручениями. Раньше попасть внутрь не удавалось.

Великолепие дворца поражало. Паво считал, что этот дворец вполне может посоперничать роскошью и размерами даже с императорским дворцом.

— Он чист! — проворчал охранник — Хотя и воняет так, словно извалялся в верблюжьем дерьме.

— Забавно, что ты заметил! — фыркнул Паво. — Я именно так и сделал, специально для тебя...

— Вали отсюда, вонючка! — перебил его стражник, распахивая ворота. Его напарник изловчился и отвесил Паво увесистого пинка.

Паво с наслаждением вдохнул аромат цветов в зимнем саду, украшающем внутренний дворик. Ах, если бы у него было время побездельничать, побродить здесь... но нет, у него в руках восковая табличка, которую он должен передать, получить взамен нее пакет и поспешить обратно, чтобы быть дома к полудню. В противном случае — и об этом живо напоминали Паво его собственные ребра — Фронто, звероподобный телохранитель сенатора Тарквития, в очередной раз высечет его кнутом.

Так что времени нет, нет даже на то, чтобы хоть ненадолго уединиться в библиотеке и почитать. Хотя... крошечный кусочек свободы он себе выкроит, и тронул моток тонкой лески, спрятанный под языком.

Он быстро взбежал по ступеням и показал восковую табличку стражникам у дверей. Один из них небрежно кивнул на дверь в конце коридора.

— Секретарь там, отдашь ему.

Здесь, несмотря на высокий потолок, было тепло, благодаря трубам с горячей водой, проложенным под полом. Примерно на середине пути Паво заметил обычную и ничем не примечательную дубовую дверь — и снова коснулся языком мотка лески. Его шаги отдавались гулким эхом по всему коридору, пока он не оказался в комнате довольно скромного размера. Она, как и сказал стражник, располагалась в самом конце коридора.

В дальнем углу комнаты между небольшой винтовой лестницей и окном сидел секретарь — приземистый толстый старичок. Стол перед ним был завален бумагами и свитками; один из таких свитков старик сейчас изучал, нахмурив пушистые белые брови.

— Сообщение от сенатора Тарквития! — подал голос Паво.

Секретарь поднял голову, явно раздосадованный тем, что его отвлекли от дел.

— Хммм... — тут лицо его слегка прояснилось. — Ах, да!

Он, словно утка, нырнул под стол, порылся там, а обратно вынырнул уже с небольшим холщовым кошельком в руках. Протянув руку за табличкой, он швырнул кошелек Паво, а затем нацарапал что-то на полоске пергамента, отдал полоску юноше — и вернулся к своему свитку без всяких дальнейших пояснений.

Паво немного удивился тяжести небольшого кошелька. Холщовый мешочек издавал характерное звяканье, и Паво рассеянно подумал, что в нем, должно быть, достаточно денег, чтобы тысячу раз купить себе свободу... Потом его мысли обратились к совершенно иному вопросу.

Выйдя из кабинета секретаря, он удостоверился, что коридор пуст, а стража и не думает смотреть в его сторону. Тогда Паво снял сандалии — и его шаги тут же стали бесшумными. Вытянув леску изо рта, он ловко сложил петлю, просунул ее в замочную скважину той неприметной двери, а затем начал осторожно нажимать на ручку. Вот петля захватила зубцы... еще немного... нажать... Проклятье! Петля ослабла и выскочила из скважины.

Паво едва не выругался вслух и опасливо покосился на стражников, но те по-прежнему смотрели в другую сторону. Паво стиснул зубы и предпринял еще одну попытку. На этот раз петля крепко охватила зубцы, раздался негромкий щелчок — и ручка повернулась до конца. Дверь была милосердна — и отворилась совершенно бесшумно. Затаив дыхание, Паво скользнул в полумрак. Дверь за его спиной так же бесшумно закрылась, и он оказался на темной лестнице. Мрак разгоняли лишь стоявшие в каменных нишах свечи.

Ступени под босыми ногами Паво становились все холоднее и влажнее, пока не стали откровенно мокрыми. Юноша добрался до конца лестницы — и перед ним открылся обширный подвал дворца с тяжелыми каменными сводами. Паво осторожно двинулся вперед. Здесь, в этих каменных сотах находится сокровищница дворца, а в ней — золотой идол Юпитера. По спине Паво пробегала дрожь — от страха и нетерпеливого предвкушения...

Всего за неделю до этого Паво сидел на окраине Августеума. Он отдыхал, прислонившись к стволу пальмы и потягивая воду из маленького бурдючка. Он только что выполнил поручение хозяина, сгоняв сначала в Сенат, а затем передав пакеты оттуда на крепостные стены — и заработал себе немного свободного времени. Он хотел только слегка отдышаться, а затем отправиться в библиотеку... однако тут на его плечо легла чья-то рука.

— У меня есть одна работенка, а ты, как я слышал, всегда не прочь заработать пару лишних монет, — сказал чей-то невнятный голос с сильным греческим акцентом.

Паво поднял голову, но увидел только широкий мясистый нос, торчащий из-под капюшона широкого плаща.

— Вы, должно быть, перепутали меня с кем-то, господин.

— Не думаю, — говоривший был совершенно невозмутим. — Мой клиент недоволен тем, что одна вещь, принадлежавшая ему, попала в руки Святого престола. Дверь в сокровищнице дворца имеет небольшой изъян. Возьми эту витую лесу и...

Сорок бронзовых фоллисов должны были перейти в руки Паво в обмен на золотого идола Юпитера. Возможно, это были крохи по сравнению с истинной стоимостью статуэтки — но раб не мог даже надеяться продать такую вещь самостоятельно. Сорок фоллисов станут еще одной ступенью к свободе... если, конечно, не пропадут, как в прошлом году, когда Паво собрал почти всю нужную сумму.

Паво очнулся, споткнувшись о разбитую плитку — он по-прежнему находился в сыром и темном подвале дворца. Как долго он шел, задумавшись невесть о чем? А вдруг он не туда повернул? Юноша проклинал свою рассеянность. Затем его глаза уловили слабое оранжевое свечение чуть впереди. Паво сделал еще один шаг — и тут что-то мелькнуло на фоне этого оранжевого ореола. Кровь застыла у Паво в жилах: размытая темная фигура в человеческий рост корчилась и извивалась в тусклом свете огарка свечи...

Почти не дыша, Паво сделал еще шаг и присел на корточки, судорожно вспоминая свой путь сюда — ив этот момент услышал негромкое бульканье.

Сердце едва не выскочило у Паво из груди — у фигуры обнаружилось две головы. Одна из них смотрела прямо на Паво — глаза выпучены, рот разинут и из него толчками выхлестывает кровь. Вторая, седовласая, принадлежала, разумеется, другому человеку. Этот человек почти нежно обнимал первого и, вроде бы, слегка его подталкивал. От каждого такого толчка изо рта первого вылетал фонтанчик крови. Паво зажал рот руками от отвращения, и кошелек с глухим стуком упал на пол.

В тот же миг две фигуры разделились. Окровавленный оказался высоким и очень худым человеком с выпученными в агонии глазами. Второй был седой старик в удивительно белом, незапятнанном одеянии — на этом белом фоне особенно отчетливо выделялась рука старика с зажатым в ней ножом — и то, и другое густого пурпурного цвета.

Высокий и худой постоял еще мгновение — и рухнул наземь, испустив дух. Старик медленно повернул голову и уставился на Паво. Затем он шагнул вперед — и Паво, беззвучно шевеля губами, пополз назад, отталкиваясь руками и ногами от мокрого пола и не сводя со старика глаз. Старик издал вопль и кинулся на юношу, воздев кинжал. Тут Паво вскочил, наконец, на ноги, успев подхватить кошелек, и стремглав кинулся во тьму подвала.

В темноте не было видно ничего! Паво метался от столба к столбу, а позади грохотали, приближаясь, шаги страшного старика. Паво уронил кошелек, и его содержимое со звоном раскатилось по каменному полу — но юноша не остановился. Наконец, шаги старика стали глуше. Паво казнят за потерю кошелька, это несомненно. Тем не менее, выбор был невелик: он умрет от руки Фронто через некоторое время — или от руки страшного старика прямо здесь и сейчас.

Он полз и крался без остановки, пока впереди не замаячил свет коридора. Паво припустил со всех ног. Он не обратил внимания на дверь сокровищницы, промчавшись мимо нее. Единым духом пролетел мимо кладовых, потом по лестнице наверх, выбил всем телом ржавую дверь подвала — и оказался посреди двора, на свежем воздухе. Поскользнувшись, Паво с размаху упал на гравий, моргая из-за яркого света и тяжело дыша...

Безмятежно пели птицы, из-за стены доносился привычный гул толпы, стражники скучали возле ворот — и никто не знал о кошмаре, который только что пережил в подвале дворца Паво. Дыхание прерывалось, мысли кружились в голове, словно вспугнутые птицы. Неужели это все было наяву? Разумеется, ему надо вернуться за кошельком — в противном случае наказание неизбежно. Свежесть зимнего утра и обыденность привычной жизни города придали ему сил, и юноша поднялся, намереваясь вернуться в подвал.

В этот самый миг дверь распахнулась — и седой старик в белоснежном одеянии, тяжело дыша, с перекошенным от ярости лицом встал на пороге. На груди у него болталось золотое христианское распятие. Он вытянул руку, указывая костлявым пальцем на Паво.

— Держите вора!

Стражники встрепенулись и кинулись к Паво, на ходу вытягивая из ножен мечи. Помедлив всего мгновение, Паво повернулся на пятках и кинулся к главным воротам. От них ему навстречу тоже бежали стражники, толкаясь и мешая друг другу. Один из них взмахнул мечом — и на плече Паво мгновенно набухла кровью тонкая полоса.

Он завертелся ужом, отскочил — и мечи со звоном столкнулись там, где мгновение назад была его голова. Паво кинулся во дворец, пронесся по знакомому коридору и ворвался в кабинет секретаря. Схватил со стола восковую табличку и бросился вверх по винтовой лестнице — секретарь, изрыгая проклятия, пытался поймать сыпавшиеся со стола бумаги и свитки.

Это была бесконечная и крутая спираль, так что ноги у Паво очень быстро налились тяжестью. Легкие горели от нехватки воздуха. Однако топот тяжелых сапог стражи подхлестывал его, и через несколько секунд Паво оказался на небольшом балконе, выходившем на крышу дворца. Он стоял на высоте трех этажей, и перед ним простирался наклонный скат, покрытый красной черепицей.

— Ты уже мертв, вор! — заорал стражник, первым одолевший винтовую лестницу.

Эти слова в некотором роде воодушевили Паво. Он перепрыгнул балюстраду балкона и мягко приземлился на крышу, чувствуя, как черепица скользит у него под ногами. Паво изо всех сил старался удержаться, а черепица градом сыпалась во двор. Снизу доносились крики стражников, весьма оживившихся в ожидании награды за поимку вора.

Кое-как закрепившись на крыше среди разбитой черепицы, Паво оглянулся на балкон, неумолимо сползая к краю. Стражник ухмылялся, что твоя акула, склонившись к нему и протягивая руку.

— У тебя два пути, вор. Хватай мою руку — и я обещаю тебе быструю смерть. Или можешь сам... — и он выразительно кивнул в сторону края крыши.

Паво стиснул зубы — и выбрал второй путь.

Он цеплялся за стену в предсмертном отчаянии, прощаясь с жизнью, но мрамор был гладким, словно лед. Паво закрыл глаза в ожидании неминуемого удара о камни мостовой... затем хрустнули суставы, застонали сухожилия — и он открыл глаза. Жизнь решила повременить с прощанием.

Паво осторожно покосился вниз. Стражники таращились на него, открыв рты. Он болтался в воздухе, уцепившись за голову мраморного льва.

Боги! Благословите императора Валента, любившего украшать свои дворцы!

У дворцовых ворот уже собиралась толпа, предчувствуя дармовое развлечение. Смотреть на то, как убивают раба, было гораздо интереснее, чем в поте лица зарабатывать себе на кусок хлеба. Когда стражники взялись за луки, толпа оживилась.

Звон тетивы слился со скрежетом крошащегося камня — мраморный лев понемногу уступал весу Паво. Одна стрела разорвала юноше мочку уха, остальные пока чиркали по мрамору, мимо — и тогда Паво извернулся и сильным толчком бросил свое тело прямо в окно. Осколки рассекли кожу, он покатился по полу — но страх придавал сил, и он быстро вскочил на ноги, бросился бежать по коридору, прямо к главным дверям дворца...

«Охраны нет! Они все ловят меня!»

Он распахнул дверь и ворвался в залитую солнцем комнату, успев удивиться — как же здесь тепло. Перед глазами блеснул вороненый металл доспехов, и тут же голова изнутри взорвалась болью.

— Это научит его покорности...

Паво рухнул на пол, словно мешок с камнями, перед глазами поплыли черные круги. Шаги. Тяжелые, приближающиеся.

— Да он же еще мальчишка! Быстрый, как газель... Идиоты — за что вам платит Святой престол?

Старческий дребезжащий голос.

Паво с трудом разлепил веки и увидел слегка размытую фигуру с белыми волосами и в белом одеянии.

— Это больше не повторится, епископ Евагрий! — смущенно ответил стражник. — Он — раб того сенатора...

— Сенатора Тарквития! — старик словно выплюнул эти слова.

— Перерезать ему горло? — в голосе стражника звучал неподдельный энтузиазм. Он говорил так деловито и беспечно, словно Паво был бессловесным куском мяса.

Епископ медлил. В зале уже собралось достаточно много лишних людей — стража, рабы, придворные... Евагрий вздохнул, склонился к спрашивавшему и понизил голос:

— К несчастью, ситуация слишком деликатная. Этот раб должен умереть, но он не принадлежит мне. Отнесите его на виллу Тарквития. Проследите, чтобы до захода солнца ему перерезали горло.

Золотой крест раскачивался на массивной цепочке, завораживал, гипнотизировал. Паво чувствовал, как уплывает в какой-то сумрачный тоннель. Он приподнял голову, пытаясь что-то сказать, но стражник разбил ему лицо оголовьем рукояти своего меча, и Паво провалился во тьму.

Легкий ветерок шевелил занавеси на окнах виллы Тарквития. Ноги у Паво подгибались, волны боли прокатывались по всему телу, зарождаясь в голове. Один глаз почти закрылся, в коротких волосах запеклась кровь. Тем не менее, он старался стоять прямо. Он готовился встретить свою судьбу лицом к лицу.

Идиллическая обстановка виллы его хозяина резко отличалась от помещений, в которых жили рабы. Там, в подвалах на грязном полу вечно стояла вонючая вода, там в крошечной клетушке жили Паво и еще три раба. Солоноватая затхлая вода, засохший кусок сыра и обрезки подпорченного мяса — этим их кормили один раз в день. С рассвета и до заката рабы трудились в саду и доме. Беспросветная жизнь, но и ее можно было бы терпеть, если бы не постоянные побои. Счастье еще, что до сих пор ни Тарквитий, ни его дружки-сенаторы не обратили на Паво свою противоестественную похоть — хотя почти каждую ночь в подвал притаскивали очередного молодого раба, истерзанного и окровавленного.

Каждое утро, просыпаясь, Паво касался жесткими сильными пальцами своей единственной собственности — бронзовая фалера легионера висела у него на шее, на кожаном шнурке. Паво берег ее, как зеницу ока, легко поглаживал драгоценную гравировку... Несмотря ни на какие тяготы рабской жизни, в память об отце он помнил и повторял про себя снова и снова: сражение никогда не заканчивается!

Его не очень заботило то, что, скорее всего, он доживал последние мгновения своей жизни. Гораздо удивительнее, что он вообще выжил — учитывая то, чем он занимался в последнее время. Это началось, когда ему исполнилось пятнадцать — пять лет назад. Тогда он случайно повстречался возле Ипподрома с одним человеком...

Тогда он начал выполнять различные поручения для Синих и Зеленых. Сами они считали себя политическими партиями, но на самом деле были обычными городскими бандами, вечно делившими городские улицы на сферы влияния и воевавшими друг с другом. Однажды, когда Паво выполнял некую работенку для Зеленых, его схватили Синие и избили до потери сознания, а потом бросили умирать в сточную канаву. Он хорошо помнил те ощущения — боль, онемение во всем теле, тьму, заволакивающую сознание... Он провалялся в канаве до рассвета и лишь с первыми лучами солнца смог хоть как-то двигаться. До виллы Тарквития он тогда добирался ползком.

Паво вздрогнул, вспомнив тот день — и вознес молитву богам, чтобы они даровали ему быструю смерть.

В коридоре прозвучали быстрые шаги, дверь распахнулась, ударившись о стену, и Паво вздрогнул, не отводя глаз от окна. Вошедший человек стоял у него за спиной, и юноша изо всех сил боролся с желанием повернуться.

— Паво! Щенок неблагодарный! Я тебя кормил, содержал... Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!

Тога развевалась вокруг тучного тела Тарквития, гневно вышагивавшего по комнате. Тринадцать лет, прошедшие со дня первой их встречи, не прибавили облику сенатора здоровья. Он всего лишь разжирел еще больше, и Паво избегал смотреть в выкаченные, налитые кровью глазки сенатора.

— Имя сенатора Тарквития не может быть запятнано! — визгливый голос срывался. — Раб не смеет позорить своего хозяина! Вор — это и без того позорно, но украсть у епископа...

— Я ничего не крал! — не выдержал Паво. — Там убили человека!

— Молчать!!!

Кулак Тарквития остановился в дюйме от лица Паво. Они уставились друг на друга. Паво чувствовал, как у него начинают дрожать губы — и ненавидел себя за это.

— Чего же вы ждете? Убейте и меня!

Каждый второй раб на вилле хоть раз — да страдал от увечий, нанесенных вот этой самой, пухлой, бледной рукой. Некоторых Тарквитий избивал до полного паралича, а некоторых — до смерти. Его подручный и телохранитель, Фронто, за тринадцать лет успел переломать все кости в теле Паво — но сам Тарквитий так ни разу его и не тронул. Ни разу!

Паво в который раз вспомнил тот день на невольничьем рынке — и старую каргу, произнесшую «Гляди, чтоб не смел причинять мальчонке никакого вреда!»

Глаза Тарквития внезапно сузились, и он опустил занесенную для удара руку.

— Ты играешь в опасную игру, мальчик. Епископ ждет, что тебе перережут горло. Он требует крови! — Тарквитий говорил тихо, почти шипел, и его несвежее дыхание отдавало чесноком. — Я не могу оставить твой поступок безнаказанным. Епископ требует твоей смерти — значит, ты должен умереть.

Мурашки поползли у Паво по спине. Тарквитий отвернулся от него и рявкнул на всю виллу:

— Фронто!

Значит, сейчас ему в последний раз придется испытать боль и побои. Впрочем, физическая агония сейчас казалась Паво мелочью, рутиной. Страх неотвратимо приближающейся смерти был страшнее — он наползал, подобно черной туче, и кожа юноши покрылась липким потом.

— Мое имя будет запятнано, если в сенате узнают об этом! — пробурчал Тарквитий. В его тоне было что-то странное...

Паво моргнул, прогоняя смертный морок — и непонимающе уставился на хозяина.

— Ты... будешь... освобожден! — сенатор выплевывал слова, точно куски слишком жилистого мяса. — Освобожден и сослан.

Желудок Паво ухнул куда-то вниз. Какое забытое слово — свобода.

Видимо, его чувства слишком явственно отразились на его лице, потому что губы Тарквития изогнулись в издевательской усмешке.

— Не слишком радуйся, мальчик. Ты будешь сослан на задворки империи. На захваченные территории. Остаток своих дней ты проведешь с лимитанами.

— Пограничные легионы?!

Служба в пограничных легионах считалась чем-то вроде отложенной казни — у границ империи кишели орды безжалостных варваров. Однако сердце Паво переполняла радость. Он думал только об освобождении — и к этому пьянящему чувству восторга примешивалась лишь толика трепета перед неизвестным. Он безотчетно вскинул руку и притронулся к маленькому бронзовому диску, висевшему у него на шее.

— Когда ты падешь под ударом меча, долг будет выполнен, а руки мои останутся чисты! — пробормотал Тарквитий. Его подбородки мелко затряслись.

«Это все та старуха», — подумал Паво. Его не пощадили, нет — ему просто ненадолго продлили жизнь. И все это — из-за той старухи. В голове теснились сотни вопросов, но губы выпалили только один:

— Что она тебе сказала в тот день?!

Лицо Тарквития побелело, он выпучил глаза и нервно облизал губы кончиком языка. Однако ответить не успел — в комнату вошел великан Фронто, распространяя застарелый запах пота.

— Хозяин?

Тарквитий не сводил глаз с Паво, но обращался к своему подручному:

— Возьмешь мальчишку и отведешь его в порт. Оба наденьте плащи с капюшонами. Убедись, что вас никто не узнал. Посадишь его на первый же корабль, идущий в Томис. Пограничный гарнизон в Дуросторуме будет счастлив заполучить еще один кусок мяса для кормления собак-варваров.

Помедлив, он обратился к Паво:

— Я послал к ним гонца, они будут тебя ждать — но поторопись, иначе через пару дней на тебя начнется охота, как на беглого раба. И поверь, тогда уж ты милости не дождешься!

Он повернулся, чтобы уйти, но возле самой двери вновь обернулся к Паво и мерзко ухмыльнулся.

— Ты сдохнешь в течение года, мальчик, уверяю тебя. Но если вдруг случится чудо... Если ты посмеешь показаться снова в этом городе... — зрачки Тарквития внезапно расширились — Ты умрешь страшной смертью!