Звони в колокола

Глава 32

Несмотря на то что Реджи работал с этим человеком уже без малого два года, он вдруг осознал: кажется, это был первый раз, когда он оставался с Винсентом Бэнкрофтом наедине на столь долгое время. Они стояли на небольшой парковке на Уитворт-стрит-Уэст, в глубине которой виднелся выход к каналу. Поток людей не иссякал: проход использовали как удобный срез к шлюзу с пешеходным мостом. Только что мимо прогарцевал “паровозик” из полудюжины офисных клерков в уродливых рождественских джемперах; мертвецки пьяные, они в танце самозабвенно орали две совершенно разные песни Клиффа Ричарда одновременно. Шел вечер субботы, а завтра к тому же был Сочельник, так что весь город буквально бурлил от избытка чувств, ни одно из которых не передалось ни Реджи, ни его боссу

– Ты уверен?.. – начал Реджи.

– Да, – отрезал Бэнкрофт. – В третий раз повторяю: он велел ждать здесь.

– Прямо здесь?

– Именно здесь.

– Ладно, – сказал Реджи.

Последовало несколько секунд молчания, а затем Реджи, к своему ужасу, обнаружил, что снова начал говорить.

– А нельзя ли…

– Нет.

– Ты даже не знаешь, о чем я хотел спросить.

– Знаю, – заявил Бэнкрофт.

– Понятно, – вздохнул Реджи. – Хорошо.

Он поплотнее закутался в молескиновое пальто. Ночь была холодной, и стоять на месте было еще холоднее, а они стояли уже больше часа. Бэнкрофт был экипирован еще хуже: его зеленое пальто давно лишилось какой бы то ни было подкладки, а коричневый костюм явно состоял из брюк от одной пары и пиджака от другой, отчего разница в их оттенках слегка резала глаз. Окс как-то раз пошутил, что коричневый костюм Бэнкрофта – это ходячее воплощение Бристольской шкалы (медицинского инструмента для классификации кала), и теперь Реджи не мог не думать об этом всякий раз, когда видел шефа. Он также жалел, что не надел свою любимую охотничью кепку, чтобы защититься от пронизывающего ночного воздуха, но был уверен, что Бэнкрофт отпустит какой-нибудь убийственный комментарий, который навсегда лишит его радости носить эту вещь.

– Могу я задать вопрос? – спросил Реджи.

– Твой вопрос, случаем, не тот самый, который я, по-твоему, собирался услышать, когда тебя перебил?

– Вообще-то, да, тот самый.

– Ну вот, пожалуйста. Я только что доказал свою способность предугадывать твои вопросы и разбираться с ними максимально эффективным образом.

– Ну ладно.

– Ладно.

– Хорошо, – сказал Реджи.

– Прекрасно.

Они стояли дальше в еще большей тишине – в самом широком смысле этого слова. В одиннадцать вечера в субботу тишина была почти оглушительной: шум проезжающих машин, пьяные крики людей, преисполненных рождественской радости и спотыкающихся прямо перед этими машинами, спорящие незнакомцы, ругающиеся парочки, парочки, которые определенно не ругались, совокупляющиеся незнакомцы и больше чем пара человек, ведущих себя ну очень странно. Реджи не в первый раз задался вопросом, как люди вообще умудряются жить в квартирах в самом центре города. Никакие стеклопакеты с таким не справятся.

Проходивший мимо пьяный парень в парке решил, что ему уже надоела коробка с жареной курицей, и сбросил ее через невысокую перегородку, отделявшую парковку от улицы. Бэнкрофт молча шагнул вперед, поднял коробку и с неожиданной прытью в несколько прыжков нагнал мужчину, аккуратно опустив мусор ему в капюшон. Парень с мусором скрылся в ночи, совершенно не осознавая произошедшего, пока позже неизбежно не пойдет дождь. Реджи подозревал, что во взглядах на жизнь они с боссом мало в чем сходились, но за этот конкретный акт гражданского самосуда он испытал к нему невольное уважение.

Бэнкрофт вернулся на свое место, даже не взглянув в сторону Реджи.

Реджи простоял так столько, сколько мог, прежде чем сделать глубокий вдох и выдать поток слов.

– Ты уверен, что это не розыгрыш? Вот, я это сказал. Я знаю, ты знаешь, что я собирался сказать, но я все равно сказал, потому что имею право говорить, поэтому я и сказал. Это розыгрыш? Думаю, это может быть розыгрыш. Мне кажется, кто-то издевается над тобой, и, как следствие, надо мной. Ты не можешь мне запретить это говорить, у меня есть право это сказать, и теперь это сказано.

– И как, полегчало?

– Как ни странно, – с вызовом заявил Реджи, – так оно и есть.

– Славно. Итак, если позволишь, резюмируем: твой вопрос, который, к слову, был именно тем самым, который я ожидал услышать, звучал так: “Уверен ли я, что Когз не разыгрывает нас?”

– Да, – подтвердил Реджи уже чуть менее вызывающе, так как в глубине души заскреблось гадкое чувство: почва под ногами уже не казалась такой твердой, как секунду назад.

– То есть человек, о котором нам известно, что он проклят буквально – и заметь, я использую это слово в правильном контексте – человек, проклятый буквально иметь возможность говорить только правду, пытается подшутить надо мной, отправляя в погоню за химерами?

– О.

– Да. Именно “о”, – кивнул Бэнкрофт. – Как твой работодатель, ценящий тебя за дедуктивные способности, не могу не отметить, насколько обнадеживает эта линия вопросов, которую ты с таким упорством преследуешь.

– Сейчас одиннадцать вечера субботы, и, честно говоря, мне хватает твоих издевательств пять дней в неделю. Возможно, тебя это шокирует, но это вовсе не мой предел мечтаний – так проводить выходные. На самом деле, к черту все – я ухожу!

– Ладно, – сказал Бэнкрофт.

– Ладно?

– Ладно.

– И это все, что ты скажешь?

– Ты ждал проникновенной речи с мольбами остаться?

– Нет, – отрезал Реджи. – Уж этого я точно не ждал.

– Можешь катиться домой. Я просто думал, ты, возможно, захочешь… – Бэнкрофт замолчал.

– Что?

– Прошу прощения?

Реджи подавил желание топнуть ногой.

– Ты просто думал, я, возможно, захочу что именно?

– А, точно. Познакомиться с привидением.

– Прости, что?

– Ну, я понимаю, это глупо, – протянул Бэнкрофт, с напускным безразличием изучая свои ногти. – Ты ведь у нас корреспондент по сверхъестественному, наверняка уже встретил сотни, если не тысячи таких.

– Привидение, – произнес Реджи, стараясь сохранять спокойствие. – Мы встретим настоящее, живое привидение?

– Ну…

– Не смей, – рявкнул Реджи. – Я сам услышал, что сказал. Мы встретим настоящее привидение?

– Ну, если только тот человек, что проклят говорить одну лишь правду, не солгал мне – а я знаю, как сильно тебя это беспокоит.

– О боже мой, – выдохнул Реджи. – Это случится. Это на самом деле случится. – Он принялся поправлять галстук. – Почему ты сразу не сказал, что мы идем на встречу с призраком?

– А зачем еще, по-твоему, я позвал тебя с собой?

– Потому что Ханна укатила с этим инспектором Стерджессом бог весть куда, Стелла пишет эссе, Грейс цокала бы языком каждый раз, когда ты прикладываешься к своей фляжке, а меня ты находишь чуть менее раздражающим, чем Окса.

– Кто тебе это сказал?

– Ты сам. В смысле, ты сказал это Оксу. Очевидно, ты бы никогда не снизошел до того, чтобы отвесить кому-то даже самый сомнительный комплимент лично.

– У меня суровый стиль руководства.

– Если это можно так назвать.

– Я лишь хотел сказать… – Бэнкрофт отвлекся на мужчину, который только что подошел к стене прямо перед ним и расстегнул ширинку. – Нет-нет-нет-нет, – произнес Бэнкрофт, подходя к нему и хлопая по плечу. – Мы этого не потерпим.

– Тебе чего, приятель? – последовал возмущенный ответ. – Я тут отлить пытаюсь, если не заметил.

– Вообще-то, – заметил Бэнкрофт, – заметил. И я против.

– Ты еще кто, блять, такой? Ссаная полиция?

– Нет, я другой представитель человечества, с которым ты делишь эту планету. И этот представитель не желает смотреть, как ты отливаешь, не желает слушать, как ты отливаешь, и уж совершенно точно не горит желанием стоять здесь, взирая на последствия и вдыхая их аромат после твоего ухода. Так что нет, мы этого не потерпим.

Парень убрал в кобуру свое невыстрелившее оружие и обернулся. Реджи отметил, что тот был одет еще менее подобающе погоде, чем Бэнкрофт, но, возможно, комбинации внушительной мышечной массы, набранной за долгие годы, и степени опьянения, достигнутой за долгий вечер, было достаточно, чтобы не замерзнуть. В крайнем случае, его согреет ярость, которая явно закипала в нем в этот момент. Он возвышался над Бэнкрофтом скалой.

– Ты кто такой, нахрен, чтоб указывать людям, че им делать, а че нет?

– Справедливости ради, полагаю, любой подтвердит, что мочеиспускание в общественном месте – это своего рода нарушение общественного порядка. Удивляюсь, что об этом не упомянули в школе, где ты учился.

Реджи чувствовал, как подкатывает головная боль. Мало того что он стоял здесь, замерзая до смерти, так теперь ему еще придется вызволять Бэнкрофта из драки, в которую тот с таким азартом напрашивался. Затем, с гнетущим чувством неизбежности, ситуация ухудшилась: из-за угла показались трое парней.

– Слышь, пацаны, – подал голос мученик с переполненным пузырем, – у этого типа какие-то проблемы.

– Да неужели? – отозвался тот, чьи татуировки размером компенсировали то, чего им не хватало в плане орфографии.

– У нас теперь проблемы, – добавил второй.

– Этот хмырь нарывается, – вставил третий.

– Нет, – отрезал Бэнкрофт, не отступив ни на дюйм. – Как раз наоборот.

Реджи пошевелил руками в карманах, проверяя вещи, которые он очень не хотел иметь и которыми не собирался пользоваться, но которыми, скрепя сердце, помашет перед носом у противника, если прижмет.

– Что, теперь не такой умный, а? – выдал первый из четверки.

– Ложное утверждение, – парировал Бэнкрофт. – На самом деле я ровно настолько же умен, насколько был в начале этого диалога, хотя должен признать, что средний IQ в этом почтовом округе только что ощутимо просел.

Слова Бэнкрофта вызвали замешательство: двое из четверых нахмурились, пытаясь сообразить, оскорбили их или нет, а если да – то как именно.

– Ты бы за собой следил, приятель, – сказал первый, не обремененный лишними мыслями. – Стоишь тут, за спиной только твой дружок-бойфренд, а ты выделываешься. Ты вообще кто такой, по-твоему?

Реджи снова поправил руки, не вынимая их из карманов, рефлекторно проверяя, в рабочем ли состоянии его выкидные ножи.

– О, – протянул Бэнкрофт, – вот мы и добрались до сути вопроса, не так ли? Кто я такой? Какой человек, стоя здесь и уступая любому из вас – не говоря уже о четверых разом – лет двадцать возраста и пару пудов веса, будет так уверенно стоять на своем? Такой человек может быть либо одним из двух: первое – он полный псих, либо второе – он тот, кого вам стоило бы знать, но вы не знаете. Тот, перед кем вы бы извинялись и от кого быстро делали ноги, будь вы в курсе дела. Кто-то с большими связями. С друзьями. Множеством друзей. Таких друзей, с которыми вам бы не хотелось встречаться. Друзей, которые при необходимости могут стать крайне недружелюбными. Так что вам стоит спросить себя, парни: насколько сильно вы хотите отлить? Насколько сильно вам хочется выместить свой застоявшийся мачизм и проблемы с авторитетами на человеке средних лет, который явно в меньшинстве и слабее вас? Насколько сильно вы хотите превратить эту ночь в событие, которое будете помнить до конца своих дней, какими бы краткими они ни оказались. Вам стоит очень хорошо над этим подумать.

Реджи стоял не шелохнувшись, пока Бэнкрофт с абсолютной уверенностью по очереди улыбался каждому из четырех обступивших его мужчин.

Первым сломался второй.

– Пойдем, Дэн.

– Ага, – поддакнули третий и четвертый.

Дэн, он же “номер один” и страждущий, раздраженно зыркнул на приятелей.

– Да ладно тебе, Дэн, – сказал номер три. – Забей. Нас ждут.

Уверенность наконец покинула Дэна; он отступил, бормоча что-то невнятное, пока друзья уводили его прочь.

Бэнкрофт встал рядом с Реджи, который вернул свои “неприятные сюрпризы” в тайники, вынул руки из карманов и подул на них.

– Это обычно срабатывает? – спросил он.

– И да, и нет, – ответил Бэнкрофт. – Не хочу тебя пугать, но есть немалый шанс, что они пройдут немного, сообразят, что их только что обвели вокруг пальца, и вернутся. Лучше бы нам к этому моменту здесь не находиться.

– Значит, мы уходим?

– Нет, – отрезал Бэнкрофт. – Когз сказал ждать здесь, значит, ждем.

– Ладно, но учитывая недавнюю перемену обстоятельств, я настаиваю, чтобы ты точно сказал мне, что он велел, иначе я действительно ухожу.

– Он и этот, как его…

– Как его?

– Ну, говорящий пес.

– Понятно. Его зовут Зик.

– Неважно. Они все талдычили про “Хасиенду”, а потом дали мне этот билет.

– Ладно, не хочу тебя расстраивать, но легендарный клуб “Хасиенда” действительно находился чуть дальше по улице, но он закрылся в девяносто седьмом. Теперь там довольно безликий жилой комплекс.

– Как ни странно, – заметил Бэнкрофт, – я это и так знал.

– О, хорошо. И что это за билет?

– Корешок из гардероба.

– Из клуба, который закрылся почти тридцать лет назад?

Бэнкрофт лишь пожал плечами.

– И этот билет у тебя?

– Да.

– Можно взглянуть?

Бэнкрофт подумал, закатил глаза и нехотя полез в карман.

И замер.

– Только не говори, что ты его забыл.

– Нет, – выдохнул Бэнкрофт, доставая квиток и держа его перед собой, озираясь по сторонам, как человек, внезапно очнувшийся от сна. – Он у меня. Просто я…

Реджи довольно долго разглядывал ошеломленное лицо Бэнкрофта.

– Ты замолчал.

– Правда?

– Да.

Бэнкрофт протянул билет Реджи.

– На, держи.

– Ну, так…

Реджи замолчал.

– Значит, – произнес Бэнкрофт, – ты тоже это видишь?

– Да.

Внезапно на то место, где они стояли, наслоился другой мир. Все, что было там раньше, никуда не делось, но в бетонной стене перед ними – той самой, которую не успели осквернить благодаря вмешательству Бэнкрофта – теперь красовалась массивная дверь с лестницей, ведущей в подвал. Вывеска над дверью гласила: “Дух Хасиенды”, а в стороне выстроилась очередь из скучающих подростков, которых Реджи видел и в то же время видел сквозь них.

– Да, – снова повторил Реджи.

– Что да? – спросил Бэнкрофт.

– Понятия не имею.

– Я тоже.

– И что нам делать? – спросил Реджи.

– Сделаем то, что сделало эту страну великой.

– Вторгнемся в чужую страну?

– Другое, – уточнил Бэнкрофт.

– А, ясно, – кивнул Реджи. И без лишних слов они оба двинулись к очереди.