Да будет свет...

Глава 9 Удар системы

Мои отношения с институтом никогда не прерывались. Там меня считают своим и всегда ждут. Ведь немногие выпускники СКГМИ стали министрами или академиками. Сейчас в институте трудится мой однокашник по учебной группе «ГЭ–54–2» Игорь Евгеньевич Васильев. Все его нынешние звания не перечислить: доктор технических наук, профессор, член-корреспондент РАЕН, заслуженный деятель науки и техники Республики Северная Осетия-Алания, заведующий кафедр ой электроснабжения.

Мы подружились с Игорем на первом курсе, это был один из активистов СКГМИ. Он увлекался мотоспортом, поэтому мог часами говорить о своем мотоцикле К–175. «Моя Кашка, моя Кашка», — ласково приговаривал он, поглаживая изделие Ковровского завода имени К. О. Киркижа. Наверное, поэтому к нему прилепилось прозвище «Кашка». Но была у него и другая привязанность. Между делом он сумел покорить сердце красавицы Луизы Кулиевой — студентки электромеханического отделения, лучшей солистки нашего института. Обладая хорошо поставленным сопрано, она исполняла в художественной самодеятельности арии из классических опер. После института Луиза работала в энергосистеме Севкавказэнерго.

Большим событием для нас во время обучения в институте была производственная практика. После первого курса она носила ознакомительный характер и проходила на Згидском руднике Садонского рудоуправления. Ландшафт там удивительный! Поселок Садон, известный со времен царствования грузинского царя Вахтанга Горгасали (V в.), расположен на правом берегу одноименной реки, а селения Нижний и Верхний Згид — у подножия и на склоне Кионского хребта. Кто хоть однажды любовался солнечными закатами над Кионским перевалом, тот никогда не забудет чувство очарования величием природы.

После второго — четвертого курсов нас уже направляли за пределы Северного Кавказа, в том числе на предприятия по выбору. Практикующимся студентам, по установившейся традиции, помогали выпускники СКГМИ, разъехавшиеся по объектам народного хозяйства, которые считали своим долгом так организовать нашу практику, чтобы мы смогли заработать какие-нибудь деньги и трудоустроиться после защиты диплома. Надо сказать, зарабатывали мы прилично, кое-какие суммы я даже отсылал маме.

В 1956–1957 годах я проходил летнюю студенческую практику на Башкирском медно-серном комбинате (город Сибай), где получил квалификацию электрослесаря шестого разряда. Здесь в должности начальника управления капитального строительства трудился мой брат, приехавший в Сибай в 1955 году после окончания Орджоникидзевского вечернего техникума. Александр не терял времени даром: учился на вечернем отделении Магнитогорского горно-металлургического института имени Г. И. Носова, «стального короля России», умершего в августе 1951 года в Кисловодске. С правого берега реки Урал из Магнитогорска в Сибай два раза в неделю ходил рабочий поезд.

В жизни каждого человека, если у него, конечно, имеется голова на плечах, в конце концов происходит выравнивание материальных и духовных приобретений, достигается некий баланс, устанавливается какое-то равновесие между имеющимся сейчас и недополученным ранее. Так произошло в жизни Александра, который очень бедствовал в детские и юношеские годы, а в Сибае предстал передо мной маститым специалистом, необходимым производству и людям. Не рассчитывая на чудо, мой брат утверждал себя в работе солидно, спокойно, без суеты и подобострастия.

После практики вновь наступала учебная пора. Учился я неплохо, но из-за постоянной занятости на общественном поприще мне не всегда удавалось вовремя выполнять курсовые задания. Моя «нерадивость» становилась предметом разбирательств на комсомольских собраниях. Там взывали к моей совести: «Ты портишь показатели социалистического соревнования между группами!», добивались обещания, что такое больше не повторится. Причем, разговор о моих задолженностях был какой-то иезуитский, отдавал казенщиной, формализмом: мы, мол, строго с тебя спрашиваем, потому что так надо. Ведь все прекрасно знали, как я был загружен, видели, как я «вкалываю». Особенно старался «насолить» мне секретарь комсомольской организации нашей группы Владимир Богданов, которого поддерживал староста группы Афанасьев. Они даже пытались объявлять мне выговоры.

«Не изменив ни Богу, ни народу», если можно для этого случая применить строки Федора Ивановича Тютчева, я противодействовал им изо всех сил — «и был необорим». Одновременно я понимал, что деваться мне некуда, курсовые надо было делать. Чтобы комсомольские вожаки окончательно от меня отвязались, я сказал, что курсовую работу по электрическим машинам с расчетами сделаю к завтрашнему дню. Мне не поверили. Тогда я пошел на спор и заявил Богданову:

— Если я сдержу обещание — ты отвяжешься от меня навсегда! И секретарем для меня никогда не будешь!

Забежав в лабораторию, я попросил у знакомых лаборантов похожие чертежи. Получив желаемое, я по готовым параметрам вывел необходимые мне размеры. Затем снял оконную раму и с помощью электролампочки, на просвет через стекло, скопировал позаимствованные чертежи, чтобы потом завершить работу на ватмане. Работа затянулась до утра. Закончив дело, я еще успел поспать часа два-три, а утром сдал преподавателю свое изделие.

Для прилежных нет ничего невозможного. Получив зачет, я подошел к своему мучителю Богданову с видом торжествующего триумфатора:

— Я сделал, что обещал. А теперь даю тебе совет: не лезь в мои дела. Запомни: я учусь осознанно, потому что хочу быть профессионалом, а не начетчиком.

У меня до сих пор стоит перед глазами вытянутая физиономия человека, пытавшегося воспитывать меня ради бюрократической сводки об итогах социалистического соревнования по успеваемости между группами. Однако данная коллизия не дала мне в последующем поводов не признавать установившиеся порядки в институте и быть вне жизни комсомольской организации. Я понимал, что человек слаб и порой действует в обстоятельствах, не всегда от него зависящих. Да и у меня, я думаю, кроме правоты, была еще другая цель, — утвердить себя! Ведь в юности стремление светить самим намного сильнее стремления видеть при свете. Заносчивость юности — кто не попадал в тенета этого порока? Как часто в этом возрасте мы напоминаем гонщиков-велосипедистов, усердно нажимающих на педали и ничего на свете не замечающих, кроме заднего колеса того, кто сейчас перед нами.

Вообще говоря, я относился к занятиям очень серьезно, и описанный мною случай был скорее исключением, чем правилом. Особенно глубоко и вдумчиво я изучал специальные науки, стараясь все разложить по полочкам, привести к удобной, легко запоминавшейся схеме. Я никогда не пользовался шпаргалками. Мне было важно не только знать, но и понимать предмет. Зазубривание уроков было не моим стилем обучения. Я пытался охватить изучаемую проблему сначала всю в целом, выявить в ней главное и второстепенное, разрезать материал на условные пласты, а потом употреблять их по кусочкам, не тратя особых усилий на разжевывание и переваривание.

Я очень реалистично оценивал все происходившие вокруг меня события, старался ориентироваться в сложной обстановке того времени.

А время было непростое. Обществу уже были тесны идеологические пелены сталинского периода. Созревая для новой жизни, оно делало массу глупостей, подобно несведущему младенцу, тянущему свои ручонки к горячему пламени свечи. В этой связи вспоминается такой случай. На занятиях по марксистско-ленинской философии мне поручили подготовить по первоисточникам реферат об окончательном построении социализма в СССР. Как известно, впервые о победе социализма в СССР было заявлено на XVII съезде ВКП(б), «съезде победителей», проходившем в Москве в период с 25 февраля по 5 марта 1934 года. Наша страна, говорилось в материалах съезда, стала страной мощной индустрии, страной коллективизации, страной победоносного социализма. Юридически этот факт был зафиксирован в тексте советской конституции образца 1936 года.

Выясняя суть вопроса по первоисточникам, я обратил внимание на слова В. И. Ленина о том, что завершение социалистических преобразований в стране, находящейся в капиталистическом окружении, возможно лишь в том случае, если в ней ликвидированы условия для реставрации капитализма. И второе. Социализм может считаться построенным лишь тогда, когда производительность труда в стране, строящей социализм, выше, нежели в странах окружающего ее капиталистического мира.

Что-то меня в этих теоретических конструкциях заинтриговало. Более того, мне пришла в голову «крамольная» мысль, что в нашей стране не было выполнено ни одно из ленинских условий. О преждевременности вывода о победе социализма в России предупреждали многие видные государственные и партийные деятели 1 920–30-х годов. «Оттого что город съест деревню, а заводская труба будет коптить на всю Россию, — говорил, в частности, один из активистов ВКП(б) Александр Константинович Воронений, расстрелянный 13 августа 1937 года, — лицо России, конечно, радикально изменится, но до социализма тут еще далеко». Произошла подмена понятий: «победа социалистической революции» была спутана с «победой социализма», и эта путаница была выгодна окружению И. В. Сталина, которому не терпелось поскорее услышать о решении проблемы, до которой надо было еще шагать и шагать.

Я попросил преподавателя помочь мне разобраться в этой нестыковке, надеясь услышать квалифицированное объяснение специалиста, но дама с ученым званием доцента не смогла сказать ничего вразумительного. Когда я при другом удобном случае заговорил на эту тему еще раз, ее понесло, но «не в ту сторону». Она, видимо, заподозрила меня в злом умысле, в диссидентских наклонностях, хотя такого слова тогда еще, конечно, не употребляли. Я же этому инциденту не придал особого значения, даже в некоторой степени чувствовал удовлетворение, что поставил преподавателя в трудное положение. Тем более что все студенты, присутствовавшие на этих занятиях, с огромным интересом наблюдали за нашим научным поединком. Лишь спустя неделю я понял, куда меня «занесло».

Наступила экзаменационная сессия. Институт гудел, все бегали с учебниками, роем облепляли преподавателей, вопросительными знаками висели над чертежами, с упоением алхимиков ломали голову над лабораторными работами, глубокой ночью готовили шпаргалки. Волна треволнений подхватила вместе со всеми и меня. Я уже сосредоточился на предметах, требовавших особо тщательной подготовки, распределял свои силы — одним словом, готовился к бою на необъятных полях знаний. Но, как говорили латиняне, «да будут консулы бдительны»! Преподавательница, которой я по своей душевной простоте задавал «каверзные» вопросы по марксистско-ленинской философии, сделала шаг, вполне оправданный в ее положении. Она не поставила мне зачет по своей дисциплине, и таким образом я не был допущен к экзаменам.

Что делать? Переговоры с преподавателем ни к чему хорошему не привели. Мне посоветовали пойти на прием к заведующему кафедрой марксизма-ленинизма нашего института, кандидату философских наук Геворкяну, армянину по национальности, который одновременно был первым секретарем Железнодорожного райкома партии г. Орджоникидзе. Видимо, принял он меня в добрый час. Геворкян внимательно выслушал, разобрался в моей позиции — и дал распоряжение допустить меня к экзаменам. Узнав, когда я должен экзаменоваться, он сказал:

— Будете сдавать в моем присутствии. Зачет вам будет поставлен.

Это меня и спасло. На экзамене, проходившем в его присутствии, я получил четверку.

Но преподаватель марксистско-ленинской философии смириться с таким исходом научного диспута явно не могла и перевела его в кабинеты официальных структур. Неожиданно меня пригласили в здание, о котором в народе шла дурная слава. Это было Управление Министерства государственной безопасности (МГБ) по Северной Осетии. Там, в отдельном кабинете, сидели два работника, имевшие свою, устоявшуюся точку зрения на идеологические проблемы. Они сухо и членораздельно, в нескольких предложениях, раскрыли суть мучавшего меня вопроса. Как выразился один из них, «вытащили занозу, мешавшую мне добросовестно относиться к своим студенческим обязанностям». Завершая разговор, «товарищи из органов» попросили меня сделать выводы и запомнить, что это была «пока профилактическая беседа».

Изощренная логика предубеждения всегда неохотно уступает ясной логике жизни. Но с этого времени я уже всегда держал ушки на макушке. Ведь система нанесла мне сильный и отрезвляющий удар в тот момент, когда я острее всего мог почувствовать силу этого удара. Но самое неприятное, что в те же кабинеты был приглашен и брат Александр, который вынужден был давать различные объяснения о себе и обо мне. Брат сложнее перенес этот вызов: ведь у него было тяжелое прошлое, он переживал за семью. С нас обоих взяли подписки о неразглашении.

Кому была нужна такая беседа? Что это: боязнь инакомыслия, которое якобы способно подточить основы советского государственного устройства, или обычное мракобесие, позаимствованное из средних веков? Откуда в советское время выплыла любовь к инквизиции, направленной якобы на защиту «столпов веры»? Из каких глубин подсознания вырывается это желание: сначала заставить человека отказаться от своих мыслей и убеждений, а затем, униженного и растоптанного, подвергнуть мучительной расправе на потеху и устрашение обывателей? Сколько же разных людей прошло через собеседования и другие «очистительные» акции, организованные «стражниками» марксизма-ленинизма в ходе всевозможных идеологических кампаний и чисток в нашей стране!

Видать, тревога «товарищей» из Управления МГБ была не случайной. В обществе подспудно назревали процессы, которые требовали с их стороны активных и решительных мер. Острые вопросы в той или иной форме поднимались на разных этажах общественной жизни, но особенно четко они были сформулированы тогда в романе Владимира Дмитриевича Дудинцева «Не хлебом единым» (1956 г.) и в художественном фильме Юлия Яковлевича Райзмана «Коммунист» (1958 г.). Кто такой настоящий коммунист? Кто выдумал, что бдительность — это всеобщая подозрительность? Почему вокруг нас торжествуют бюрократы, готовые задушить любую свежую мысль? Уже полвека прошло с тех пор, а ответы на эти животрепещущие вопросы до сих пор не прозвучали.

Эпосы всех народов мира, включая Ветхий Завет, неизменно ставят в начало всех начал насильственные акты либо физического, либо духовного свойства. В христианстве есть поучительная история о двух братьях — Каине и Авеле. Как известно, Авель был пастухом, а Каин — земледельцем. Совершая обряд жертвоприношения, Каин бросил в огонь плоды своего труда — дары земли. То же самое сделал и Авель, только пожертвовал он мясо новорожденных животных. Богу понравились жертвенные предметы Авеля, а на Каиновы он даже не взглянул. Каин огорчился и затаил злобу на Авеля. Улучив момент, когда вокруг никого не было, Каин убил Авеля, брата своего.

Убийство произошло при зачатии нового мира. Так выстраивалась новая парадигма человеческих взаимоотношений, произошла первая на Земле революция. А кто скажет, куда подевался Рем, один из братьев-основателей Древнего Рима? Не помешал ли он Ромулу наслаждаться полнотой власти на Тибровых валах? И разве на фундаменте Древнерусского государства уже высохли капли крови древлянского князя Олега, павшего у города Овруча от руки брата — киевского князя Ярополка Святославича?

В революционные годы модной становится фраза: «Лес рубят — щепки летят». Но каждому выпадает своё. Кто-то выступает в роли лесоруба, кто-то — в роли щепок. И хотя всемирная история знает мужей, не советовавших «людям произносить над людьми приговоры Божии», есть что-то природно-роковое в том, что всегда находятся претенденты на роль Каина. Во Франции ими были якобинцы, в Америке — республиканцы, а в России… Как писал поэт Иван Савин, в России эту неприглядную роль взяли на себя те, «кто хныкал с пеленок до гроба, кто никогда и ничем не был доволен, кому всего было мало, кто в девяноста девяти случаях из ста жаловался, брюзжал и ругался, так сказать, по инерции…». Это обстоятельство бросает вызов нашему пониманию современной истории, но прятаться от него бесполезно.

Во время учебы в институте происходили со мной и откровенно смешные казусы. Один из них был связан с весенним праздником международной солидарности трудящихся. Студенты СКГМИ всегда принимали участие в первомайском шествии. 1 мая надо было вставать очень рано, чтобы к назначенному времени сформировать колонну. Как на грех, я проспал, так как накануне работал в клубе до двух часов ночи. Что делать? Я решил быстрее выйти к маршруту прохождения демонстрантов и незаметно влиться в их ряды.

Трамваи уже не ходили: все было перекрыто. Пришлось идти пешком вдоль трамвайных путей. Вскоре мне встретились ребята, тоже проспавшие ответственное мероприятие. Пошли вместе. Пока мы догоняли колонну, собралось, наверное, человек семьдесят. Колона СКГМИ уже стояла с транспарантами на улице Чкалова. Мы, не останавливаясь, продолжили шествие вдоль колонны института, которая начала рассыпаться и подстраиваться к нам. Я оказался во главе огромной возбужденной массы. Но наши анархические ряды явно не соответствовали идейному замыслу организаторов демонстрации. Я тут же получил от руководства парткома по первое число.

Институтскую колонну возглавлял духовой оркестр нашего клуба, в котором играли студенты разных факультетов. Отношения с музыкантами у меня были хорошие: я иногда разрешал им подрабатывать на похоронах или свадьбах. Когда мне всыпали за попытку развала колонны, я расстроился и после демонстрации решил вернуться в институт на автобусе, который перевозил оркестрантов с инструментами. Автобус двинулся по центральной улице города — проспекту Мира (раньше это был проспект Сталина). Народ только начал расходиться. И тут грянуло: «Цыпленок жареный…» Опять у членов парткома появилась работа. На этот раз я отделался легким испугом благодаря снисходительности партийного секретаря Давидсона.

Вся моя жизнь в институте делилась на две части. С утра до двух часов дня я был студентом, который обязан посещать занятия, а затем, как правило до 12 часов ночи, я — профсоюзный деятель, администратор. Но иногда, в ущерб учебному процессу, мне приходилось с самого утра выезжать в организации республики или города. В выходные дни я был занят клубными и профсоюзными делами с головой. По вечерам, как в праздники, так и в будни, со мною рядом находились мои друзья-товарищи: Геннадий Удовенчик, Анатолий Гицарев, Владимир Комаров и Иван Жиляков. Другие студенты были уверены, что они тоже профсоюзные деятели института.

Дверь в нашу комнату никогда не закрывалась, к нам шли все, кому не лень. Одни — занять денег, другие — попросить хлеба, третьи — послушать музыку, четвертые — по учебе. Но чаще всего заходили ко мне, чтобы высказать какие-то просьбы, решить вопросы, возникшие по профсоюзной линии или клубной работе. В период экзаменационной сессии такой наплыв становился просто невыносим. Чтобы хоть как-то ограничить людской поток, ребята вывешивали на дверях комнаты объявление: «Хлеба нет, денег нет, Механика нет!» Но и это помогало слабо.

Время летело незаметно. В конце четвертого курса на одном из общеинститутских вечеров прозвучал «Прощальный студенческий вальс». Музыку и слова к нему студенты написали сами. Первое исполнение вальса было встречено стоя, бурной овацией. Вот некоторые строчки из нашего совместного произведения:

Мы и сейчас поем «Прощальный студенческий вальс», когда много лет спустя собираемся вокруг дружеского стола и вспоминаем институтские годы. А годы эти памятны не только экзаменационными сессиями или художественной самодеятельностью, но и пожаром пылких чувств.

Мне, конечно, никто не поверит, если я скажу, что в годы учебы в институте не обращал внимания на девушек. Как и другим ребятам моего возраста, ничто человеческое мне не было чуждо. Я никогда не относил себя ни к «красавцам» типа Жана Маре, ни к «гренадерам» наподобие Григория Орлова, ни к «героям-любовникам», каковым являлся любимец тысяч женщин Рудольф Валентино. Но вокруг меня всегда собирались красивые или просто симпатичные девчонки. Я, шутя, мог пойти на спор, что закружу голову любой, кому захочу. И кто мог сомневаться в наличии таких способностей у председателя правления клуба, стоявшего у руля самых интересных и веселых молодежных затей, начинаний и мероприятий?

Я не понимал ребят, не умевших свободно заговорить с незнакомой девушкой, от растерянности и робости терявших способность соображать. У меня была разработана система, напоминавшая, если говорить в шутку, тактику паука, который плетет свою паутину не из творческих, а из меркантильных соображений. Наметив объект наступления, я напускал на себя личину надменной холодности, безразличия и занятости, представал человеком, не желавшим отвлекаться на глупости. А потом делал резкий переход к лирическому настроению. Приблизившись к ничего не понимающей девице, я тихо напевал ей в раскрасневшееся ушко: «Ты мимо меня прошла и сразу меня пленила…», или «Для тебя в этот день, словно в мае, сирень, помню, цвела…» Любая девчонка после таких «заходов» сразу расплывалась в улыбке.

А если говорить серьезно, то подобные экспромты, которые были всего лишь обманчивыми проблесками солнца на темнеющем предгрозовом небе, я допускал не часто и только из добрых побуждений. Стыдно внушать девушке несбыточные иллюзии, руководствуясь сезонными мозговыми завихрениями, возникающими под воздействием природных обстоятельств. Я был воспитан в консервативных традициях, согласно которым о человеке, только и думающем о женщинах, составлялось невысоко е мнение. Этот порок в старину приравнивался к воровству и пьянству, против него восставал весь мир. Кроме того, у меня была твердая цель в жизни: окончить институт и получить хорошее распределение. Я был до того загружен делом, что не позволял себе пустых забав, старался действовать рационально, сопоставлял свои чувства с возможностями. Порой, смотришь — идут красивые девчонки: можно было бы познакомиться. А начнешь выяснять, где они живут, — оказывается, далеко. Обстановка в городе была неспокойная, в незнакомом районе самозваного чичероне могли и раздеть, и порезать.

Одно происшествие такого рода на всю жизнь оставило на моем лице отчетливый след. Это было на втором курсе. В половине двенадцатого ночи я возвращался от брата, жившего перед отъездом в Сибай в поселке Цветмет, на глухой в то время окраине города Орджоникидзе. Какие-то незнакомцы преградили мне дорогу, начали обшаривать карманы. Я пытался вырваться, защититься. Но будь я тогда хоть Ильей Муромцем, мне все равно не удалось бы взять верх над местными соловьями-разбойниками. Они озверели, ударили меня ножом по лицу, рассекли губу. Без денег, но живой побрел я восвояси. В те времена удалые хасбулаты шайками бродили по темным улицам Владикавказа, выискивая очередную жертву.

В начале июня 1959 года мне вручили новенький диплом инженера, еще пахнувший свежим ледерином, в синей твердой обложке с золотым тиснением. Я успешно защитил дипломный проект: получить красный диплом не позволяло наличие многих четверок. Но у меня и не было этой цели. Вчитываясь в изысканную вязь дипломной записи, я не мог скрыть своего ликования. Первая значимая цель, поставленная голодным марьинским мальчишкой-сиротой, безжалостно придавленным жизненными обстоятельствами, наконец-таки была достигнута. «Каким недостижимым еще вчера казалось это счастье!» — восклицал я вместе с героем повести Н. Г. Гарина-Михайловского «Инженеры», пытаясь в эти минуты, к которым так долго стремился, отыскать в ворохе случайностей закономерности своего пути.

Получив диплом, я должен был выполнить еще одно свое, ранее данное, обещание. А обещал я вот что: как стану инженером, то выброшу из окна своей комнаты, с 4-го этажа общежития, купленные мною на втором и третьем курсе радиоприемник-магнитолу, магнитофон с кассетами и грампластинки. Но Гицарев и Комаров, которым предстояло еще полгода учиться, уговорили меня подарить все это молодоженам с первого курса на студенческой свадьбе. Что они и сделали. Было приятно осознавать, что этот музыкальный набор кому-то еще сослужит службу, хоть как-то облегчит студенческие будни.

Заканчивалось первое десятилетие второй половины богатого на открытия XX века. Это был период, когда достижения электротехники все более и более проникали в самые различные отрасли народного хозяйства. Наступала эра бурной электрификации промышленности. Речь уже шла о высоких напряжениях, передаваемых на большие расстояния, о выработке электроэнергии в таких количествах, которые и не снились разработчикам плана ГОЭЛРО. Рушились привычные понятия о выгодности, силе и существе энергии вообще. Достоянием XX века стала научно-техническая революция, возникновение качественно новых связей человека с познаваемой им природой, развитие инженерно-технического мышления.

Политическая ситуация требовала от советского хозяйства величайшего напряжения. План строительства нового общества, рассчитанный в целом на энтузиазм коллектива, зависел от доблести каждого в отдельности. Страна нуждалась в грамотных инженерно-технических кадрах. Она ничего не жалела для их подготовки, терпеливо и заботливо взращивая в стенах многочисленных институтов. Сколько верных, волевых, знающих и даровитых людей — будущих командиров производства, ученых, практиков — подготовила высшая школа за сорок лет советской власти!

Теперь в стройных рядах таких специалистов зашагал и я. Великолепны и значительны следы человека, гордой поступью идущего навстречу выбранной цели. Если бы меня мог увидеть в ту минуту отец, он, наверное, обнял бы меня и по-мужски немногословно выразил свое отношение к этому событию.