Да будет свет...

Глава 7 СКГМИ

В старые времена крестьянские дети в основном наследовали дело своих родителей. Согласно заведенному укладу, сын шел по стопам отца, дочь подражала матери, и никто не спрашивал себя, кем быть. Считалось, что жить можно только так, как жили деды и прадеды, держась за землю, возделывая ее и кормясь на ней. Когда прежний порядок был нарушен, многие деревенские юноши и девушки стали стремиться в города, где были иные возможности для самоутверждения. По-разному складывались судьбы покинувших сельскую местность молодых людей. Кто-то попадал «в струю» и строил карьеру по восходящей, а кто-то, помыкавшись, возвращался обратно. Происходил круговорот людей в пространстве, работал заведенный природой механизм естественного отбора.

Я покинул Марьинскую в последних числах августа 1954 года. До Орджоникидзе ехал автобусом. Деньги на дорогу с трудом собрала мама. Добравшись до столицы Северо-Осетинской АССР, я быстро нашел втуз-городок, находившийся на окраине города, на правом берегу Терека. Там были вывешены списки зачисленных в институт абитуриентов. Некоторым из вновь поступивших, чтобы получить место в общежитии, необходимо было пройти собеседование. Увидев напротив своей фамилии дату собеседования, я разволновался: «Как со мной обойдутся? Где буду жить, если не предоставят койку?»

Душу грела мысль, что в Орджоникидзе жили мои ближайшие родственники: дед Андрей и старший брат Александр, переехавший сюда в 1952 году после женитьбы и рождения дочери Веры. У них я надеялся получить совет и приют, просто услышать ласковое слово. Правда, дед жил далеко за городом, в лесничестве, да и лишней площади у него не было. Городские две комнаты в дедовом домике занимал его сын Иван с большой семьей. Брат Александр, работавший электриком на цинковом электролитном заводе и учившийся на вечернем отделении горно-металлургического техникума, снимал с семьей частную комнатенку в 16 квадратных метров. Уставший, я приехал переночевать к Александру, в душе лелея надежду, что завтра мой вопрос с размещением решится.

Собеседование проходило в кабинете ректора института. Никого из членов комиссии я не знал. Более получаса длилась дотошная проверка моих знаний по вопросам внутренней и внешней политики СССР и обстановки на международной арене. Проверяющих особо интересовало мое личное отношение к событиям, происходящим внутри нашей страны и за рубежом. Меня детально расспросили о родителях и родственниках: не находится ли кто за границей или под следствием. Комиссия приняла решение о предоставлении мне места в институтском общежитии, услышав, что мой отец получил ранение и умер в годы Великой Отечественной войны. Радости моей не было предела. «Ура! Я студент, да еще с крышей над головой!» — незамедлительно сообщил я брату.

Жилой фонд СКГМИ располагался в двух зданиях. Общежитие № 1 находилось на территории втузовского городка, а № 2 — в городе, по адресу улица Чапаева, дом 25. Именно здесь, как правило, размещали первокурсников. Получив ордер, я направился к новому месту жительства. Это было небольшое двухэтажное здание из красного кирпича, стоявшее примерно в двух километрах от института. Первый этаж был отведен под бытовые комнаты и помещения вспомогательных служб, здесь же обитали семейные сотрудники института (в основном, ассистенты и лаборанты). В общежитии насчитывалось не более ста студентов. Добираться до института можно было на трамвае или пешком — через огороды.

Ожидая коменданта общежития, я познакомился с другим первокурсником — горняком из Невинномысска Геннадием Удовенчиком. В этот день мы с ним и не подозревали, что положили начало большой и крепкой дружбе, которая длится по сей день. Нас поселили на втором этаже, в комнате № 13 площадью около тридцати квадратных метров. Мебель в ней была самая незамысловатая: девять кроватей, столько же стульев, несколько прикроватных тумбочек и стол длиной в два с половиной метра. С потолка свисал патрон с электрической лампочкой 150 Вт. Из двух больших окон (из которых зимой сильно дуло) открывался вид на улицу. И что-то за этими окнами нам все время напоминало: в стране и в мире происходит новая расстановка сил, соприкосновение которых не сулит ничего хорошего и легко может нарушить состояние кажущегося спокойствия.

Действительно, еще на слуху были новости о подавлении антисоветского восстания в Восточном Берлине 17 июня 1953 года, — всего через три месяца после смерти Сталина. На Дальнем Востоке зрела довольно болезненная точка, возникшая в противостоянии двух систем после завершения войны на Корейском полуострове не в пользу южно-корейской военщины и американских интервентов. Американцы не оставляли своих планов по размещению военных баз непосредственно у границ Советского Союза. Газеты пестрели материалами о врагах народа, выявленных после ликвидации Берии и его окружения. Но какое значение для молодого человека имели эти внутренние или внешние события, если впереди открывались светлые перспективы, распахивались новые горизонты выбранной профессии?

Из девяти жильцов нашей комнаты (всем было по восемнадцать) один лишь я выбрал электромеханическое отделение горного факультета. Четверо поступили на геологическое, а остальные видели себя горняками. Геологами готовились стать Владимир Гальченко, Анатолий Гицарев, Владимир Комаров и Иван Жиляков. Это были романтически настроенные ребята, мечтавшие пройти необследованными маршрутами, выявить все «белые пятна» на территории Советского Союза. Девизом своей профессии они выбрали слова известной песни из кинофильма «Высота»:

Группу горняков образовали Геннадий Удовенчик, Салават Янтилин, Миша Моисеев и Иван Завишев. Это были прагматики, но молодость брала свое, и ничто человеческое им не было чуждо.

Постепенно мы узнали друг друга поближе и подружились. Мы не отягощали себя вопросами о национальной принадлежности. Были среди нас русские, украинцы, белорусы, евреи и башкиры — но какое это имело значение? Наши отношения были уважительными, достаточно терпимыми и предупредительными — одним словом, в тех пределах, которые устанавливаются между юношами одного возраста при наличии общих интересов. Мы обращались друг к другу по имени, но ребята из нашей или из других комнат, когда искали меня, часто спрашивали: «Ты нашего электромеханика не видел? Где наш механик?» Со временем меня уже многие звали не по имени и фамилии, а просто — Механик.

Быть студентом СКГМИ — одного из самых известных вузов Северного Кавказа (он был основан в 1931 году) — считалось большой честью, накладывало дополнительную ответственность, внушало вполне понятное чувство волнения. Встреча первокурсников ряда факультетов, в том числе и горного, куда входило отделение электромеханики, произошла 1 сентября 1954 года. Мы собрались в кинозале старого одноэтажного здания барачного типа, где услышали рассказ об институте и профессиях, которым здесь обучают. Ничего особенного мне не запомнилось. Может быть, только кроме одного: в тот день я забыл в этой аудитории новую кепку, которую на время взял поносить у брата.

Первый курс — это период знакомства друг с другом, проверка на прочность и чувство юмора. Сбор студентов учебной группы «ГЭ–54–2» (группа № 2, набор 1954 г., специальность «горная электромеханика») запомнился мне комической ситуацией: для кого — приятной, для кого — не очень. Первыми в расписании этого дня значились четыре часа занятий по физкультуре. Экипированы мы были кое-как: не каждому было по карману даже обычное спортивное трико. Группа была разновозрастная: вчерашние выпускники средних школ («молодые») стояли вперемешку с бывалыми фронтовиками («стариками»). Нам представили назначенного руководством института старосту группы. Это был лейтенант запаса Щербинин, фронтовик, человек небольшого роста. Чувствовалось, что в нем было больше не офицерской, а старшинской закваски.

Занятия на открытом воздухе, на стадионе, проводила дама — старший преподаватель физкультуры Мелконян. Когда-то она была, наверное, стройной спортсменкой, а сейчас с возрастом, после перехода на преподавательскую работу, имела довольно упитанную фигуру. Преподаватель построила нас в одну шеренгу, открыла журнал и начала перекличку студентов по списку. Прочитав весь список, она спросила:

— Кого я не назвала?

Подняли руки несколько человек. Мелконян обратилась к старосте: — Почему этих студентов нет в списке?

Щербинин четко, по-военному ответил, что есть еще один список, который… «написан на заде».

Преподаватель опешила:

— На каком таком «заде»? На моем, хотя он и приличных размеров, вы никаких записей не делали.

Все рассмеялись, а староста смутился. Он попытался объяснить, что имел в виду не ее зад, а оборотную сторону учебного журнала. Это вызвало очередной взрыв смеха. Посмеявшись вместе с нами, Мелконян попросила нас построиться в шеренге по росту. Все быстро перестроились, но Щербинин остался стоять на правом фланге. Преподаватель сказала, что команда разобраться по росту касается всех. Когда староста понял смысл ее слов, он вновь по-военному громко обратился к преподавателю:

— Разрешите встать назад?

Женщина парировала тоже по-военному:

— Разрешаю встать «на зад», если сможете.

Снова взрыв хохота. Видимо, у Щербины с юмором было туговато, потому что он, заняв место замыкающего шеренги, пробурчал:

— Не все такие грамотные…

К большому сожалению, после первого семестра за неуспеваемость были отчислены три студента: один «молодой» и два «старика». Среди них оказался и наш староста.

Мне, станичному жителю, привыкшему к спокойному чередованию времен года, городская жизнь с ее неугомонным мельканием событий на первых порах казалась игрой теней, от которой рябило в глазах. Вокруг было так много впечатлений, под воздействием которых человеческие чувства обычно притупляются. А услужливая память словно удерживала меня там, в материнском доме, в родных местах, на берегах Кизилки, в понятной мне среде, в окружении людей, добрых и благожелательных.

Память все еще дразнила меня знакомыми картинами, с которыми я только что расстался и которые, наверное, хотел нести в себе, запечатанными, как в сейфе. И это не удивительно. Ведь потому события и образы детства живут внутри нас так долго, что являются нашим единственным духовным богатством, доставшимся нам по праву наследства, совершенно бесплатно. Уничтожить их в себе искусственно невозможно, как невозможно голыми руками заделать расширяющийся прорыв в теле плотины гидроэлектростанции, на которую давит огромная масса накопленной воды…

Вместе с тем студенческая атмосфера освежила меня, напитала новыми впечатлениями, дала возможность взглянуть на мир по-новому, под несколько другим ракурсом. Денег мне хватало с лихвой. Стипендию я получал большую — целых 395 рублей! Полторы сотни я откладывал на необходимые нужды, а остальные деньги тратил в соответствии с потребой дня. Сердце мое колотилось от радости, мне хотелось перевернуть целый мир: так несется еще не подкованный молодой жеребенок навстречу утреннему рассвету, в свое неизвестное будущее. Ведь во мне кипела казачья кровь, а казаки, как известно, — племя впечатлительное, подвижное, упорное и настойчивое. Веками воспитанные в необходимости нести государеву службу, они считают себя высшей породой, а потому до конца преданы делу, которое считают для себя нужным и справедливым.

Город Орджоникидзе (до 1931 года и с 1990 года по настоящее время — Владикавказ) — оплот российской государственности на Северном Кавказе. Он был заложен русскими войсками как крепость 6 мая 1784 года рядом с осетинским селением Дзауджикау. Внутри крепости, в доме для проезжающих господ, останавливались Пушкин и Лермонтов. Михаил Юрьевич свои впечатления о Владикавказе передал в повести «Максим Максимыч». Гордое имя Владикавказ город получил в 1860 году, словно утверждая каждым днем своего существования: «Всякий, кто обладает ключами от городских ворот, владеет всем Кавказом». Городская территория лежит на Осетинской равнине, в 30 километрах от Дарьяльского ущелья, у северных подножий Лесистого хребта — крайнего северного хребта Большого Кавказа.

В первой четверти девятнадцатого столетия создатель комедии «Горе от ума» так писал о Северной Осетии в одном из писем: «…Вот мы и у подножия Кавказа, в сквернейшей дыре, где только и видишь, что грязь да туман, в которых сидим по уши». Но уже к середине 50-х годов прошлого века город вошел в число крупных промышленных, научных и культурных центров СССР. Здесь были развиты такие отрасли, как машиностроение, цветная металлургия, химическая, деревообрабатывающая, легкая и пищевая промышленность. Вузы, театры, музеи, исторические достопримечательности придавали ему облик достаточно обустроенного места обитания цивилизованных людей, объединенных желанием сделать свой город еще краше и удобнее. Согласно переписи 1959 года, в городе насчитывалось 164 тысячи жителей.

Мне сразу понравился тенистый город плакучих ив, вытянувшийся вдоль берегов Терека, что «в свирепом веселье… лижет утесы голодной волной». Я полюбил утопавший в зелени город, раскрывавший свои широкие добрые объятия каждому, кто горел желанием внести свой посильный вклад в его героическую историю. По мере сил и возможностей и я подбирал к нему свои символические ключики.

Студенты института носили красивую и удобную форменную одежду. Наши тужурки украшали золотые эполеты, на которых сияли вышитые буквы «КГИ» — Кавказский горный институт. Правда, форму нам удалось поносить всего около года. К нашему великому огорчению, она была отменена. Проявил кто-то себя в деле ненужном, вредном, имевшем глубокие нравственные последствия. Ведь форма есть знак отличия того, кто ее носит, от других, не имеющих таковую. Она — предмет коллективной гордости, символ принадлежности к определенной группе людей, объединенных чем-то общим, воплощение традиций, сама история.

Взять, к примеру, военных, священнослужителей, железнодорожников. Военная форма солдат или парадные облачения служителей культа, кроме всего прочего, служат для того, чтобы народ проникался благородством и величием задач, которые призваны выполнять армия и церковь. Что плохого в том, что их выделяла или выделяет из общей массы одежда одного цвета, особого фасона с какими-то оформительскими элементами? Только чиновникам, от природы наделенным узким кругозором, мог прийти в голову такой способ экономии на студентах, как лишение их традиционной форменной одежды. Ниспровергать не тобой созданное гораздо легче, чем потом воссоздавать все заново.

Тем не менее от нашей формы остались одни воспоминания, зафиксированные на фотографиях. На старых снимках мы смотримся подтянутыми, молодцеватыми, с магнетическим взглядом, посланным в будущее, в сегодняшний день, взглядом, полным надежд и мечтаний. А мечтания мои были самыми что ни на есть реальными. Я мечтал о том, кем стану после окончания института. Прежде всего, говорил я себе, надо будет работать добросовестно, целеустремленно, не жалея сил, чтобы рано или поздно стать не кем иным, как начальником главка. Я рано повзрослел и душой, и телом. На первом курсе мне уже давали лет двадцать шесть: на внешности сказалась война, ранние потери. Да все наше поколение выглядело тогда старше своего возраста.

Во время учебы я иногда гостил у деда Андрея, а ему нравилось, когда я приглашал его на институтские вечера. Он гордо восседал рядом с женой Евдокией, с которой прожил почти двадцать четыре года, и смотрел из своего далекого далека, как резвится молодежь. Я замечал, как в нем просвечивают смутные черты молодости, той поры, когда он сам был не прочь порезвиться на лужайке человеческих радостей. Помню, как радовался дедушка, когда я, после окончания институтской военной кафедры, получил звание младшего лейтенанта дивизионной артиллерии. Мне тогда показалось, что он втайне жалел, чтобы я не пошел по военной стезе.

В институте вместе со мной учились «старики» — студенты 1923–1926 годов рождения, прошедшие войну. Сейчас от этого поколения остались считанные единицы. Отслужив в армии с 1941 по 1953 годы, они прошли фронтовыми дорогами, хлебнули всякого лиха и лишь потом сменили военные погоны на эполеты СКГМИ. Любая зрелость начинается с разоблачения сказки. Заглянувшие в окопах смерти в глаза, жившие среди боли, страданий и смерти, эти ребята поняли одну непреложную истину: война — это огромный, взаимно организуемый, с расчетом на максимальное разоренье, беспорядок, когда самое невероятное становится возможным из-за нарушения логики налаженной, осмысленной жизни. Исковерканные безжалостной военной машиной, «старики» с трудом входили в размеренное русло повседневной учебы, нелегко привыкали к мирному ритму. Богатый жизненный опыт, а также разница в десять и более лет позволяли им относиться к нам, вчерашним выпускникам средних школ, как к салагам.

Первое время наши отношения характеризовал дипломатический холод, который существует между еще не воюющими, но уже недружественными державами. Лед неприязни переходил порой в острую конфронтацию, правда, без применения вооруженной силы. Еще бы! Они ведь прошли всю войну. Но мы тоже были дети войны, и им не поддавались. Однако впоследствии, когда мы, наконец, притерлись друг к другу, традиционный соревновательный дух, определяя наши взаимные контакты, присутствовал только на спортивных площадках. Вот здесь каждая сторона давала себе волю и «дралась» за честь мундира изо всех сил. «Старики» — «салаги» — этот принцип деления по возрасту стал применяться лишь при формировании спортивных команд. Если на выяснение мелких наследственных неурядиц между Алой и Белой розой ушло целых тридцать лет, то мы, увидев бессмысленность дальнейших стычек, прекратили пикироваться уже на первом курсе. Думаю, нас не подвело чувство меры, родственное ощущению опытного автоводителя, регулирующего зазор в электрораспределителе. Чуть он больше, чем следует, — контакта не будет, чуть меньше — не будет искры.

В 1956 году на экраны вышел замечательный фильм Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» с молодой Людмилой Гурченко в главной роли. Страна словно примеряла на себя новые нормы общественного поведения, свободного от идеологических штампов. А в феврале состоялся исторический XX съезд КПСС, открывший шлюзы на пути ручейков и рек, образовавшихся в результате проведения политики, получившей лирическое название «оттепель». На закрытом заседании съезда был заслушан доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях». Воистину сначала было слово. Достаточно было положениям доклада прозвучать с высокой трибуны, как по всей стране прокатилась огромная волна общественной активности. Митинги и собрания, обличительные выступления, воспоминания и статьи в прессе, книгах и научных исследованиях — весь этот вал был направлен на пересмотр «сталинского периода». А цель была одна — разрушить устоявшиеся представления обывателей о нашем недавнем прошлом, настоящем и даже будущем. В нашей стране почему-то принято горячо поддерживать любое новое разоблачение, со злорадством наблюдать за попранием вчерашних вождей.

Так было и в этот раз. Вновь из последних рядов политической галёрки стали вытаскивать виновных, заставляя их на коленях ползти к покрытому алым кумачом коллективному алтарю и прилюдно каяться в надежде на снисходительность и лояльность нового начальства. В институте все задвигались, зашуршали, задавая друг другу безответные вопросы: «Кого снимут сегодня? За кем придут завтра? Кто займет освободившиеся кабинеты?» Трудно, конечно, утверждать что-то задним числом. Но, может быть, лучше было бы не ворошить угасший костер? Не ворошить, чтобы не полыхнули по всей нашей державе пожары сепаратизма, национальной нетерпимости и экономической обособленности, чтобы не дать взрасти силам, которые привели страну к катастрофическому распаду?

На первом курсе я не хватал звезд с неба, хотя был устойчивым хорошистом. Для меня важно было быть, а не казаться, а для этого надо было раскрыть себя всесторонне, постепенно проявлять свойства, заложенные во мне природой. Чтобы добиться успеха, говорили в старом Китае, никому нельзя доверять нити управления собственной жизнью, а самому решать, какую выбрать дорогу, когда двинуться в путь, в каком направлении и как далеко идти. Я считал необязательным ограничивать себя курсовыми дисциплинами, впиваться, уподобляясь голодному клопу, в учебники, как будто только в них записано святое откровение, как будто только там изложены рецепты, пригодные в любой ситуации на всю оставшуюся жизнь.

Я продолжал заниматься легкой атлетикой, подтвердив звание чемпиона института и заняв пьедестал чемпиона Северного Кавказа в беге на 400 метров вплоть до 1959 года. Кроме того, мне покорялись и другие спортивные рубежи, о чем свидетельствуют звания кандидата в мастера по велоспорту и волейболу. Я активно участвовал в художественной самодеятельности института, пел в хоре. Голос и слух достались мне по наследству от мамы, и я получал истинное, почти запредельное удовольствие, выводя натянутыми, как струны у арфы, связками нужные ноты в любимых песнях.

Все это помогло мне создать, как принято сегодня говорить, определенный имидж, собственное лицо, отличающееся от других. У меня появилось много друзей, а это, наверное, самое большое богатство, когда тебе нет и девятнадцати. Друзья — наши зеркала, и чем их больше, тем в более разнообразных ипостасях ты представляешься миру, открываешься себе и заглядываешь в себя.

Открытие самого себя — увлекательнейшее занятие. Человек даже представить себе не может, сколькими лицами, масками, натурами он заряжен. Человек должен проявляться, выводить на чистую воду сокрытое в себе, открывать окружающим свои новые грани, поражать их всплеском возможностей и способностей. Надо освобождаться от комплексов. Ведь воздается не по силе, а по вере. Вере в самого себя.