Да будет свет...

Глава 3 Печаль любви, тоска разлуки

Как оказалось, со смертью отца на нашу семью обрушились испытания, которым не было видно ни конца, ни края. Мама осталась одна в самом расцвете сил. Еще в девушках она мечтала, что всю жизнь, как один день, проживет со своим суженым. Мечте не дано было осуществиться. В полный рост перед молодой женщиной встали проблемы военного времени: страх перед неотвратимой бедой, растерянность перед необходимостью тянуть непосильную лямку, сострадание к родным и близким, которых война не пощадила. Мамино сердце стонало под тяжелым камнем ненависти к вероломному врагу, который перевернул всю ее жизнь, разбил все надежды. В каждую семью война принесла свое горе, которое необходимо было пережить. Понесла свой тяжелый вдовий крест и моя мама.

Предвоенные и военные годы наложили на нее особый отпечаток, сделали ее характер своеобразным, можно сказать, противоречивым. Внешне мама была женщиной симпатичной, даже красивой. Обаятельность моей мамы подмечали многие, дивясь при этом ее разностороннему интеллектуальному развитию. Будучи учительницей младших классов средней школы в Кабардино-Балкарии, она была трудолюбивой, много читала, всем интересовалась. Мама обладала чувством юмора, старалась на людях быть веселой, славилась своим гостеприимством. От природы у нее было прекрасное сопрано. Она пела в клубе и в церковном хоре, хотя верующей ее можно было назвать с большой натяжкой.

Мама была чрезвычайно ранима. Оставшись вдовой, она с трудом приспосабливалась к своему новому социальному положению. Видимо, красивым судьба не спешит отпускать счастье. В женихи тогда многие напрашивались, а куда денешься с двумя детьми, кому нужна лишняя обуза? В качестве самозащиты она выбрала свою тактику: старалась казаться независимой, что выглядело как чрезмерная гордыня, даже заносчивость. Если кто-либо подворачивался ей в это время под руку, мог получить такой разряд эмоций — не позавидуешь. Зная это, люди старались держаться от нее подальше. А она по ночам плакала навзрыд, терзая подушку, соленую от вдовьих слез. Передо мной до сих пор стоит ее образ, в котором было что-то разительное: то ли предчувствие ранних катастроф, то ли глубокое понимание окружающего мира…

Тяжелая вдовья судьба — любимая трагическая тема многих мастеров русской литературы. На страницах известных произведений часто можно найти образы молодых женщин, у которых впереди вдруг не осталось никакого просвета, и они одиноко бредут по жизни, лишенные мужской ласки, крепкого мужского плеча и надежной защиты. Вспоминая маму, я всегда примериваю к ней строки поэта-фронтовика Михаила Александровича Дудина, посвященные женщинам, оставшимся без мужей-кормильцев после Великой Отечественной войны:

После похорон отца, за два месяца до немецкой оккупации, нашей семье помогли временно разместиться в комнате более приличного дома, чем кладбищенская землянка. Подавленные горем, мы с мамой и братом, как и все население, ждали от этой войны еще чего-то более страшного. В разговорах людей все чаще слышалось слово «оккупация». Оно прочно вошло в повседневный лексикон многих советских людей, стало неотъемлемой составной частью их горьких воспоминаний. Жить на территории, занятой противником, подчиняться его воле, выполнять законы военного времени и трудиться на незваного гостя, пришедшего в твой дом с оружием в руках, — занятие не из приятных. Однако страх перед оккупантами испытывали не все. Некоторые — их на селе было немного — в ожидании немцев едва сдерживали свою радость.

Немцы пришли на Северный Кавказ летом 1942 года. Это была немецкая группа армий «А» во главе с генерал-фельдмаршалом Вильгельмом Листом. В соответствии с планом и структурой оккупационного режима в регионе фашистами был образован рейхскомиссариат «Кавказ», в котором Ставропольский край и Кабардино-Балкария (вместе с другими национальными территориями) обозначались как генеральные комиссариаты «Терек» и «Горная страна». Германское военное командование незамедлительно издало целый ряд директивных документов, адресованных местному населению. В них разъяснялась цель пребывания вермахта на Кавказе — уничтожение большевизма, а также давались первые распоряжения относительно создания новой структуры власти.

В середине августа 1942 года гитлеровцы заняли Благовещенское. Не знаю почему, но в первый же день оккупации, по наводке назначенного немцами сельского старосты, немцы произвели обыск в нашей комнате.

Рылись в нашем скарбе два немецких солдата. Один из немцев увидел висевшие на стене отцовские карманные часы в серебряном корпусе. Он снял их с гвоздика, открыл крышку, проверил, как работает механизм, и положил себе в карман. Другой открыл сундук Андрея Ивановича, все там перерыл и конфисковал связку алюминиевых ложек. Окончив обыск, немцы бросили нам на стол какое-то количество немецких марок и советских рублей, показывая жестами, что это — оплата за часы и ложки. Мама схватила деньги, чтобы бросить их в печку, но брат Александр ее удержал.

У нас были весомые причины бояться немецкой оккупации: пятнадцатилетний брат Александр был комсомольцем и членом Прохладненского райкома. До нас постоянно доходили вести о том, как оккупанты расстреливают коммунистов, комсомольцев и евреев. При приближении немцев к Прохладному райком комсомола принял решение об эвакуации всех членов и сотрудников своего аппарата. Райком выдвинулся из города на нескольких подводах в надежде перебраться на правый берег Терека. Вместе со всеми должен был отправиться и мой брат Александр. Но, видать, судьба решила за него сама. В этот день у брата воспалилось горло, поднялась высокая температура, и мама не позволила ему отправиться в дорогу. Обоз с работниками райкома был уничтожен немецкой авиацией по дороге к Беслану. Каждый день мы ждали, что кто-нибудь донесет на Сашу. Слава богу, этого не произошло.

С началом оккупации жители села начали растаскивать колхозную собственность. Нам староста села привел корову и старую кобылу. Ухаживать за скотиной пришлось моему брату. Для доставки корма он использовал одноосную повозку, которую соорудил сам, приладив к ней железные колеса от травяной косилки и две оглобли. Как-то Александр привез домой четыре пчелиных улья, полных густого ароматного меда.

Во дворе нашего дома немцы разместили пять бронемашин. Экипаж каждой бронемашины состоял из трех человек: командира-офицера, механика-водителя и стрелка. Офицеры расположились в нашей комнате, поставив в ней пять кроватей. Нас без лишних слов выселили в длинный коридор. Немецкие солдаты спали на улице или в машинах. Немцы к нам относились ровно, спокойно. Вскоре мы лишились коровы и кобылы: их угнал староста села, не объясняя причин, а пчелиные улья приглянулись немецким «постояльцам». Чтобы полакомиться медом, они выдирали из ульев рамки, совсем не опасаясь пчелиных укусов. Более того, разыгравшись, они хохотали, когда разъяренная пчела кусала кого-нибудь их них.

Между собой немцы были дружелюбны, смеялись, шутили, разыгрывали друг друга. Один из таких розыгрышей едва не стоил нам жизни. В нашей комнате лежал заболевший офицер. Скучая от безделья, он умыкнул у своего соседа пистолет и спрятал его под подушкой. Сосед целую неделю бродил хмурый: все искал пропавшее оружие. В воровстве обвинили нас с братом. Запахло арестом. Тут «больной» объявил о своей шутке. Мир был восстановлен, но потерпевший немец был откровенен. Он прямо сказал: «Если бы пистолет не нашли, вас бы расстреляли».

Шла осень 1942 года. Жизнь в оккупированном немцами селе, где не было ни одной родной души, становилась для семьи невыносимой. Надо было пробираться к местам, где нас помнили и знали. Отдав старосте один из сохранившихся отрезов ткани, мама добилась разрешения на выезд семьи из Благовещенского. В конце октября 1942 года мы арендовали подводы, погрузили на них нехитрое имущество и вернулись в родную станицу Марьинскую, тоже, кстати, оккупированную немцами. Разместились мы в своей хатенке, которая еще больше отсырела и требовала ремонта. Выжить на пустом месте нам помогли родственники, и в первую очередь тетя Настя. Все мужчины были на фронте.

Осенью 1942 года мама, измотанная проблемами и страхом, решила меня окрестить. Я очень хорошо помню эту процедуру. Меня завели в церковь, раздели догола, поставили в купель, а вокруг сгрудились мальчишки и девчонки, которые смотрели во все глаза, как священник льет на меня святую воду. Этот акт запал мне в душу своей необычной торжественностью. В детстве, как известно, любое событие представляется значительным. В церкви же надо мной производили действо, имевшее совсем непрактическое значение, обставленное по каким-то неизвестным мне законам чистого и святого мира.

Своим умишком я еще не понимал, что Великая Отечественная война стала временем бескомпромиссной проверки истинной ценности каждого. Временем, которое не все сумели достойно пережить, которое наглядно продемонстрировало, кто есть кто. Одни проливали свою кровь на фронте, а другие шли на прямую измену и предательство. Открыто сотрудничая с врагом, они предавали своих, участвовали в карательных акциях.

Во всех крупных населенных пунктах Северного Кавказа действовали немецкие военные комендатуры. Их власть распространялась также на близлежащие сельские населенные пункты. Военными комендантами были немецкие армейские офицеры. Но бывали и исключения. Военным комендантом города Пятигорска, например, был назначен русский по фамилии Демидов, который, скорее всего, являлся кадровым офицером вермахта, поскольку всегда красовался в немецкой военной форме. Горожане старались обходить стороной здание, в котором находилось 5-е управление гестапо — ведомство по руководству деятельностью полицаев из числа местного населения. В Пятигорске до сих пор помнят об акции уничтожения более десяти тысяч ни в чем не повинных жителей, которую возглавил бывший офицер Красной Армии старший лейтенант Кузнецов, переметнувшийся на сторону фашистов. Местом массового расстрела был выбран глубокий овраг за стекольным заводом, стоявшим в то время на дальней окраине Минеральных Вод.

Многие из тех, кто был причастен к репрессиям в отношении советских граждан, позже тоже были привлечены к суду по обвинению в военных преступлениях. Только на территории Ставропольского края таких было 14 человек. А сколько вокруг нас было тайных осведомителей и полицаев из местных — не сосчитать! Понес заслуженную кару и предатель Кузнецов. Отступив вместе с немцами, он долго скрывался под другими фамилиями в надежде уйти от возмездия. Но в 1972 году его арестовали и по приговору суда, проходившего в городе Минеральные Воды, расстреляли.

Что заставляло отдельных советских граждан идти в услужение к фашистам? Наверное, их ослепили какие-то мелкие боли, мизерные обиды или выгоды. Или захлестнули алчность, зависть, тщеславие, грубость, жадность. Правильно говорят: кто черту служит, тому дьявол платит. Радует одно: мало кому из фашистских прихвостней удалось избежать справедливого возмездия за свою неблаговидную деятельность в ходе войны. Хотя, наверное, отдельные все же ухитрились, подобно ночным вампирам, отсидеться в потаенных норах в какой-нибудь Аргентине или другой заморской стране до своего естественного ухода в ад. Но те, кто остался каким-то образом на своей земле после войны, не могли не чувствовать своей отверженности на праздниках Победы, так как полностью не разделили с народом его горя.

Холодит кровь страшная история, случившаяся с моим двоюродным братом Николаем. 31 декабря 1942 года, в предновогодний день, его расстреляли немцы в Пятигорске. Ему только исполнилось семнадцать. И до сих пор никто не знает истинную причину казни. Николай был активным, компанейским подростком, в нем сидела какая-то хозяйская хватка, житейская мудрость. Перед самой войной он поступил в ремесленное училище. Учащиеся «ремеслухи» обладали правом на бесплатное обмундирование, проезд на городском транспорте, проживание в общежитии и трехразовое питание. Перечисленные блага были розовой мечтой, почти нереальной грезой для любого мальчишки из бедных семей в довоенный период. Ведь мы были, как трава: где пустишь корни, оттуда и тянешь. Это же такое счастье — жить под руководством опытных наставников, изучать специальность, в меру развлекаться и готовить себя к высокому поприщу квалифицированного рабочего. Но мечте не суждено было осуществиться.

Перед войной Николай был отчислен из ремесленного, как член семьи врага народа. В начале войны он вместе с друзьями тщетно рвался на фронт, обивая пороги Георгиевского райвоенкомата. Среди своих друзей Николай был самым младшим, старше всех был 23-летний парень по кличке «Летчик». Он на самом деле был пилотом, имел звание младшего лейтенанта, но перед войной был признан негодным к военной службе. Молодые люди вели замкнутый образ жизни, часто исчезали из Марьинской. Как-то раз они захватили (неизвестно, по чьему заданию) и расстреляли без суда и следствия русскую девушку, работавшую в гестапо секретарем. Ранее она была связной в партизанском отряде, скрывавшемся в плавнях Чаграйского водохранилища, что лежит на границе между Ставропольским краем и Калмыкией. Начав «новую жизнь», она, наверное, выдала кого-нибудь из партизанских активистов. «Народные мстители» были схвачены гестаповцами и полицаями на месте казни. Потом я видел кадры кинохроники о зверствах фашистов на Северном Кавказе, в том числе гроб с телом Николая, рыдающую тетю Настю. Николай похоронен в городе Пятигорске, в братской могиле, где сейчас горит Вечный огонь и находится пост № 1. Почетным часовым этого поста являюсь и я.

Нам пришлось жить среди немцев до 13 января 1943 года. Каждый приноравливался к ним по-своему. Особенно непросто было на оккупированной врагом земле женщинам, которые, как писал в популярном романе «Щит и меч» Вадим Михайлович Кожевников, стремились любыми способами скрыть свою молодость, миловидность, женственность. «Бедность, убогость их одежды, — подчеркивал писатель, — не всегда были следствием одной только нищеты, в которую немцы ввергли население. Часто старящий, уродливый траур был тщательно продуман». Наверное, так же выглядели многие наши станичницы, в том числе и моя мама.

В мае 1943-го нашу семью опять посетило горе. В городе Орджоникидзе умерла моя бабушка по материнской линии, Пелагея, супруга Андрея Ивановича Акулова. Дед с тощей котомкой за плечами заявился к нам в Марьинскую: «Хочу жить с вами!» А маме было тогда всего 37, ей еще самой надо было устраиваться в жизни. Делать нечего: мама приняла деятельное участие в судьбе овдовевшего отца. Она нашла ему женщину по имени Евдокия, которая никогда до этого не была замужем. «Молодые» понравились друг другу, поженились, и дед снова уехал в Орджоникидзе, хотя, как мне кажется, против своего желания.

После оккупации жизнь наша в Марьинской налаживалась с трудом. Мама, которой нелегко было одной с двумя детьми, решила отправить меня на лето к деду. Тогда-то я впервые и увидел поезд. По мнению Зигмунда Фрейда, мальчики обыкновенно проявляют загадочно большой интерес к тому, что происходит на железной дороге. Не стану спорить с известным психоаналитиком, но на меня первая встреча с «железкой» оказала гнетущее впечатление.

Стояло жаркое лето 1944 года. Из всей одежды на мне были трусы, майка да пилотка, в которой, кстати, я пробегал все детство. К перрону станции Аполлонская подходили поезда, битком набитые военными. Мы попытались проникнуть в один из таких составов. Едва мама встала на подножку, как чьи-то сильные мужские руки затянули ее в тамбур. Я потерял ее из виду. Какой-то моряк схватил меня за майку, поднял на ступеньки и так держал все сорок километров, пока поезд не прибыл на станцию Солдатскую. Я не мог даже пикнуть. Только потом меня кое-как передали в тамбур, поближе к матери.

Прибыв в Орджоникидзе, мы на попутной машине доехали до 2-го спирт-завода, который находился в 7–8 километрах от города, а дальше — пешком до лесничества, где жил дед. Лесничество располагалось на опушке леса, недалеко от поселка Чернореченский. Деда дома не было.

— Где дед? — спросили мы у соседей.

— В лесу, картошку сажает.

В поисках Андрея Ивановича мы пошли по лесной дороге. Нашли участок, где дед и Евдокия сажали картошку. Дедова жена не обратила на меня никакого внимания, чем, естественно, сразу мне не понравилась. Маме нужно было спешить на обратный поезд. Мы с ней попрощались, и я остался рядом с земельным участком, на котором трудились Андрей Иванович и моя новая «бабуся». Возмущенный безразличием к собственной персоне, я вышел на дорогу с мыслью скорее бежать в город и найти там маму. Попутные машины меня не брали, и я рванул, фактически, бегом.

В городе я несколько раз обежал вокзал, но маму не нашел. Огромный пугающий город, ни одной знакомой души. Вечерело. Надо возвращаться к деду. Добрался я к нему поздним вечером. Когда я метался по городу, меня увидела мамина знакомая, которая сообщила матери, что сын ее в растерянности бегает по вокзалу. Мама все поняла, бросилась к деду и забрала меня. В станицу Марьинскую мы возвращались уже в офицерском вагоне, заплатив проводнику 25 рублей. Военные попутчики оказались людьми приветливыми. На память о совместной дороге они вручили маме мешок заплесневелого хлеба, который мы разделили между станичниками. Радости не было предела. Правильно народная мудрость гласит: «Хлеб сам себе мудрец — им объесться нельзя».

Тяжело после оккупации складывалась судьба моего брата Александра. Будучи старше меня на девять с лишним лет, он на себе познал тяжесть довоенных скитаний, глубже прочувствовал гибель отца, оккупацию, трудности послевоенного периода. Жизнь научила его быть скупым на эмоции, дорожить каждой минутой счастья. В 1943 году он поступил учиться в Орджоникидзевский индустриальный техникум.

Но ему не удалось задержаться там надолго, так как есть было нечего. Единственное, что он в этот период успел сделать одновременно с началом учебы в техникуме, — это окончить полуторамесячные курсы шоферов и получить водительские права. Наш двоюродный брат Владимир в декабре 1943 года уговорил Александра оставить техникум и вместе с ним поступить в Ереванскую спецшколу ВВС.

Какими красавцами они выглядели, когда в курсантской форме приехали на следующий год в Марьинскую на краткосрочные летние каникулы! Как гордился тогда я братом, какое счастье испытывал, находясь рядом с ним, уже военным человеком. Шла война, и их готовили для войны. Увидев ладных курсантов, загорелся желанием учиться в авиационной спецшколе и Михаил Кудрявцев, сын моей тети Анастасии Афанасьевны и Бориса Кудрявцева, репрессированного как «враг народа». Миша, с трудом окончивший семь классов, должен был иметь рекомендацию из учебного заведения для поступления в спецшколу ВВС. Но кто мог дать положительную характеристику сыну врага народа? Тогда за дело взялись Владимир и Александр. Они изготовили для Михаила нужную бумагу, якобы выданную Марьинской средней школой. По окончании отпуска друзья уехали в Ереван вместе с Михаилом Кудрявцевым, который тоже стал курсантом спецшколы. Сколько было радости!

В октябре 1944 года Александр и Владимир вновь приехали на недельную побывку в родную станицу. Михаилу отпуск еще не полагался. Отпускные денечки пролетели очень быстро. Накануне отъезда Александр заболел ангиной с высокой температурой. Александр рвался уехать вместе с Владимиром, но мама уговорила его отложить отъезд до выздоровления. Опять в жизнь брата внесла свои корректировки судьба. Владимир уехал в спецшколу один. В ночь после убытия Владимира к нам домой ворвались работники НКВД. Они подняли больного брата с постели и объявили, что он арестован. Сашу в «черном воронке» увезли в станицу Новопавловскую — административный центр Аполлонского района. Как потом стало известно, на Александра и Владимира донес один подонок, имевший две судимости за кражи и находившийся под следствием в третий раз. О фальшивой характеристике он узнал от самого Михаила и решил облегчить свою участь, оповестив органы о злоумышленниках из авиационной спецшколы. Александр всю вину взял на себя, подтвердив, что лично изготовил характеристику для своего двоюродного брата. Этим он отвел беду от Владимира, который удачно окончил спецшколу ВВС и впоследствии дослужился до полковника, став командиром авиационной части, стоявшей в Риге.

Александра в ходе следствия спросили: «Вы знали, что готовите документ для сына врага народа?» Он ответил: «Нет, не знал. Но я знаю, что он — мой брат». Суд приговорил Александра к двум годам лишения свободы с содержанием в колонии строгого режима. Семнадцатилетний парень загремел в Ухту на лесоповал. Михаила по представлению суда вышвырнули из спецшколы. Я помню зимнее утро, когда он вошел в дом своей матери, Анастасии Афанасьевны, замерзший, в шапке-ушанке и в грязном военном кителе, с заношенным кашне вокруг шеи. Курсантская эпопея для него закончилась, а небо так и осталось недосягаемой мечтой. Михаил работал потом помощником кузнеца на Марьинской машинотракторной станции. У парня оказались золотые руки, и он стал высококлассным мастером кузнечного дела.

В 1946 году молотобойцем к Михаилу пришел один наш станичник, участник войны. Он находился в фашистском плену, был освобожден французскими войсками и увезен во Францию, где пробыл примерно полгода. Вернувшись в станицу, фронтовик устроился в МТС. Этот человек, рассказывая Михаилу, как живут люди во Франции, обмолвился, что там «жить лучше». О содержании беседы у кузнечной наковальни каким-то образом узнали «органы», и ночью обоих арестовали. Через неделю Михаил вернулся домой — избитый, еле живой. Стиснув зубы, он отказывался говорить, где был и что с ним делали. А его напарник-молотобоец получил десять лет и был отправлен по этапу.

Александр, отбывавший заключение на Крайнем Севере, запросто мог сломаться в лагерной мясорубке, не сведи его судьба с хорошими людьми. У прибывших по этапу новичков стали спрашивать, нет ли среди них водителей. Александр вышел из шеренги и заявил, что имеет водительское удостоверение. Высокий, худой мальчишка в арестантской робе вызвал всеобщий смех. Но один пожилой заключенный что-то увидел в моем брате. Он попросил лагерное начальство дать ему «этого мальца» в сменщики. «Заключение, барак, — пишет писатель и публицист Олег Олегович Павлов в книге «Русский человек в XX веке», — такая вот несвобода, превращающая людей в одну сплошную безликую массу сдавленных друг с другом тел, — это среда, где и высекается из массы атом человека». Лагерное начальство и заключенные по какой-то только им известной причине относились с уважением к покровителю Александра. Этот человек полюбил моего брата, как родного сына, обучил его мастерски водить ГАЗ-АА и ЗИЛ–5, разбираться в двигателе и ходовой части грузовиков. Машина, на которой они работали, всегда была исправной, выполняла необходимые нормы.

Мой брат числился в лагере на хорошем счету и в январе 1946 года был освобожден досрочно. Проработав несколько месяцев личным водителем директора МТС, Александр попросил направить его в Воронцово-Александровскую школу электрификации. Так в нашей станице появился первый электрик. Он участвовал в строительстве Кубинской ГЭС мощностью 600 кВт, на которой впоследствии стал первым старшим техноруком. ГЭС располагалась на кабардинском берегу реки Малки — как раз напротив Марьинской гидроэлектростанции мощностью 200 кВт. Она была деривационной: стояла на обводном канале и сбрасывала отработанную воду в пойму реки Малки. Профессия брата повлияла и на мой жизненный выбор. Я проводил у него все свое свободное время, и не было уголка на Кубинской ГЭС, куда бы я ни залезал, особенно в период ремонтных работ.

Забегая вперед, скажу, что в 1963 году дед Андрей похоронил свою вторую жену. Тогда мы привезли его к себе в Пятигорск, где жили в трехкомнатной квартире. В городе Андрей Иванович затосковал: не по нутру ему пришлась шумная жизнь курортного города, потянуло старого воина домой, поближе к природе, где он прожил основную часть своей жизни. Вскоре сын его, Иван Андреевич, нашел ему новую, третью по счету, спутницу жизни. По возрасту она была моложе мамы и любила «заглянуть в рюмку».

Андрей Иванович по-прежнему вел активный образ жизни, работал, как говорится, от зари до зари, не покладая рук, не привередничал, довольствовался тем, что давал ему Бог. Характер у него не изменился — так и остался пылким и горячим. Как-то раз он топором завалил соседскую корову, которая неоднократно травила капусту на принадлежавшем лесничеству огороде. Сделав это, он пошел к соседу и по-мужски строго и лаконично стал обговаривать условия возмещения ущерба. Соседу ничего не оставалось делать, как принять участие в торге, поскольку в тот момент вступать в перепалку с дедом было просто опасно — можно было попасть под горячую руку. Хорошо, когда человек без ущерба для своей цельности многослоен. Просто беспечный смельчак — этого маловато, но коли есть самолюбие, страстность, непримиримость, — из такого материала строится незаурядная личность.

Андрей Иванович предпочитал добротную, наваристую пищу. Особенно любил он первое блюдо, в котором должно быть много мяса или половина жирной курицы. Все это вкусное великолепие дед заедал, не морщась, красным стручковым горьким перцем, а запивал кружкой ледяной ключевой воды. Иногда позволял себе стаканчик араки. Однажды внук Александр, мой старший брат, поставил ему на стол стакан с обычной холодной водой. Он выпил, помолчал — да как даст кулаком по тарелке! Лапша и разлетелась в разные стороны. Очень не любил, чтобы домочадцы делали не так, как ему было нужно.

Однажды на покосе случился у Андрея Ивановича приступ мочекаменной болезни (было ему уже 80). Надо было полежать в больнице, полечиться, но он не выдержал и сбежал оттуда прямо в больничной пижаме. Врачи вызвали моего двоюродного брата, Михаила Акулова, сообщили ему об этом происшествии, попросили найти беглеца. Нашли деда на вокзале. Когда его спросили, зачем он это сделал, ответ был коротким: «Ну да! Пока я буду лежать в больнице, моя бабка будет гулять!»

В середине 1950-х дед еще иногда вспоминал о своей службе в личной охране императора, о христосовании на Пасху с Николаем II и императрицей Александрой Федоровной, о полученных от них подарках, о впечатлениях от пребывания в Зимнем дворце и Петергофе. На вопросы о том, что ему давали Георгиевские кресты, дед отвечал, что на месячное денежное содержание полного Георгиевского кавалера он мог купить корову. Незадолго до смерти Андрей Иванович просил меня побывать в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца, на стенах которого размещены специальные мраморные доски. На них с 11 апреля 1849 года заносятся имена Георгиевских кавалеров. В Георгиевском зале я бывал неоднократно, но обнаружить нужную фамилию на парадных стенах, когда вокруг тебя масса народа да бдительная кремлевская охрана, было просто невозможно.

Андрей Иванович не отличался религиозным фанатизмом, но был верующим, чтил христианские праздники и периодически посещал храмы: православный и армянский грегорианский, расположенный рядом. Мне кажется, он носил Бога внутри себя и никому не позволял копаться в своей душе. Он так и жил, начисто лишенный таких людских пороков, как жадность, стяжательство, равнодушие, злоба и ненависть.

Все, кто деда знал близко, понимали, что их земляк воплощает в себе высокую и благородную добродетель. Всей своей жизнью, всеми своими делами Андрей Иванович показывал наглядный пример доброты и этим как бы говорил: «Эй, люди! Посмотрите, какими мы должны быть все!» Но отчуждение к власть предержащим он так и не смог преодолеть. У Михаила Александровича Шолохова в «Тихом Доне» есть точные слова, сказанные Григорием Мелеховым после демобилизации из Красной Армии: «А мне и до се все неясное». Все ли было ясно Андрею Ивановичу, сейчас не ответит никто. Но мне казалось, что он доживал свой век с какой-то едва уловимой душевной горечью.

Рассказывая сейчас о нем, я все время боюсь ошибиться, сказать что-то не так, сделать неправильные акценты. Да и можно ли вообще себе позволить, во имя лучшего, подробного, беспристрастного описания, быть безразличным к собственной истории, где каждая жилочка бьется своим, но таким родным для тебя ритмом? Истории, где каждый вздох, сделанный давным-давно твоим ближайшим родственником, заставляет вздыматься твою собственную грудь, переполняет твою плоть ощущением, которого не передать обычными словами?