Да будет свет...

Глава 10 Истоки профессионализма

Прежде чем покинуть гостеприимный город Орджоникидзе, мне нужно было передать кому-нибудь все подведомственное имущество: клуб, радиоузел, мото — и автогараж. Таким человеком по решению руководства оказался не кто иной, как Володя Комаров, которому, в связи с переводом студентов геологического факультета на электромеханический, предстояло учиться в институте еще около года. Процедура передачи заняла не очень много времени: хозяйство содержалось в порядке, учет был налажен. Грустно было расставаться с преподавательским составом, дружным коллективом клуба, с ребятами, к которым прирос душой. Постоянно висевшая на нашей двери табличка только сейчас, как я понял, стала полностью соответствовать своему смыслу. Всякая зрелость начинается с одной какой-то минуты — эта минута в моей жизни наступила. Дверь института за мной захлопнулась. Мир за воротами СКГМИ манил своей необъятной широтой, увлекал новыми, еще не хожеными дорогами, пьянил многоликостью и неоднозначностью.

В стране и на международной арене происходили события, не позволявшие народу сосредоточиться на своих, сугубо человеческих делах. В СССР подходил к концу период политической «оттепели», приближались к стадии наибольшего обострения советско-американские отношения. В январе 1959 года на Кубе победила повстанческая армия под руководством Фиделя Кастро, взявшего курс на построение социализма. Советский Союз и другие социалистические страны поддержали кубинскую революцию, стали оказывать ей всестороннюю, в том числе и военную, помощь, что не могло понравиться американцам. По обе стороны океана зазвучали речи, имевшие своей целью запугать противостоящую сторону, заставить народы вновь съеживаться от страха, готовиться к неминуемым испытаниям. Страны-участницы Варшавского Договора все более напоминали ощетинившийся в разные стороны военный лагерь, замерший в ожидании вражеского нападения.

Я же вступал в жизнь с открытым забралом, пусть пока без лавровых венков и триумфальных литавр. Меня не оставляло ощущение бурлящей в жилах, перехлестывающей через край энергии: так, наверное, чувствует себя в ледяной воде раскаленная полоса стали. Место практического применения своим знаниям я выбрал сам. Это был Башкирский медно-серный комбинат, где работал мой брат Александр. Заехав на неделю в Марьинскую, я проведал маму, а затем поездом, с пересадкой в Москве, добрался до Магнитогорска, откуда до Сибая было уже рукой подать.

…Уже вечерело, когда мой поезд медленно подкатил к станционной платформе. В вагоне было душно: не помогали даже открытые окна. Хотелось прохлады, но оказалось, что снаружи воздух был даже более сухой и знойный. Слабые колебания воздуха тщетно пытались охладить открытые части тела. Рубашка прилипала к потной спине. Казалось, над всем властвовал бог летнего зноя Вельзевул, покровитель мух, бесовский князь, прилетевший сюда из древнего языческого Ханаана. Удивило отсутствие на земле травянистого покрова. Откуда-то доносился неприятный запах прели. Как потом я узнал, так «благоухали» огромные гурты незрелой пшеницы, вываленные под открытым небом. Так крестьяне башкирского Зауралья выполняли план по подъему целинных и залежных земель.

План этот был раздут до небес государственной идеологической машиной, для чего имелись серьезные причины. Нужно было устранять последствия новой волны голода, вызванного засухой, охватившей в 1946 году главные советские житницы — Украину, Дон и Кубань — и унесшей, по разным оценкам, от 90 до 150 тысяч жизней. В целом по СССР урожайность зерновых снизилась до рекордно низкой отметки — в среднем до девяти центнеров с гектара. В 1953 году удалось собрать всего 31 миллион тонн зерна. Очереди за хлебом стали обычным явлением советской действительности. Нужно было искать срочное решение проблемы обеспечения страны хлебом и сельхозпродуктами.

За дело взялся первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев. Воспользовавшись выводами одного из тогдашних авторитетов в области засушливого земледелия профессора Николая Максимовича Тулайкова, он решил претворить в жизнь идею «подъема целины». 30 января 1954 года этому вопросу было посвящено заседание Президиума ЦК КПСС. Многие члены Президиума предложили в первую очередь заняться подъемом сельского хозяйства на Украине и Кубани, а не «лезть к черту на кулички», но Хрущев настоял на своем. Предложив обратиться за советом к коммунистам, он собрал специальный Пленум ЦК КПСС (23 февраля – 2 марта), на котором было принято постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель». Собственно с марта 1954 года и началась великая целинная эпопея, охватившая Казахстан, Алтай, Красноярский край, Новосибирскую и Омскую области, Поволжье, Урал и Дальний Восток.

Целина. Тогда это слово не сходило с газетных полос, без конца звучало по радио. О целине режиссеры снимали художественные фильмы, писатели строчили книги, ученые разрабатывали научные трактаты, а поэты и композиторы сочиняли стихи и песни. Защитники идеи массового освоения земель, которые веками не распахивались, убеждали: страна только тогда выиграет соревнование с империализмом по сборам зерновых, если освоит зоны рискованного земледелия. За период с 1954 по 1960 год в СССР было распахано более сорока миллионов гектаров целинных и залежных земель.

В 1959 году на уральской целине вырос хороший урожай, но в ряде хозяйств своевременно не позаботились о создании необходимых условий для его приема, хранения и переработки. Уборка шла днем и ночью, вся страна следила за официальными цифрами собранного и сданного в закрома зерна, но в результате головотяпства местных руководителей были допущены огромные потери. Битва за урожай оказалась не битвой, а той видимой суетой, какой руководители всяких рангов наловчились прикрывать свое равнодушие к общему делу, если оно не приносит личных дивидендов. Труд многих тысяч людей порой шел насмарку. Таковы были фасад и изнанка, декорации и подлинность того необычного времени.

Вместе с тем я не мог не заметить, как похорошел промышленный и культурный центр башкирского Зауралья — город Сибай. Он расположен на юго-востоке Башкирии в предгорьях древнего хребта Ирандык, плавно перетекающих в Западно-Сибирскую равнину. Сибай возник на базе месторождения медно-серных руд, открытого в 1913 году, а второе рождение обрел в 1933 году во время разработки Новосибайского месторождения. 21 ноября 1955 года поселок Сибай стал городом республиканского подчинения. Секретарем ГК КПСС здесь работал выпускник Баймакского горно-металлургического техникума, а также ускоренных курсов СКГМИ Г. 3. Янтилин, родной брат моего друга Салавата.

Первым моим заданием в должности старшего электромеханика стала сборка шагающих и ковшовых экскаваторов, поступивших с завода в разобранном состоянии на железнодорожных платформах. Мне пришлось собирать и запускать в работу гусеничные карьерные экскаваторы ЭКГ–4 и ЭКГ–6 и шагающий экскаватор-драглайн ЭШ–4/40. Но прежде я должен был их хорошенько изучить, разобраться в «системе Леонардо». Что это была за система? Если не вдаваться в технические подробности, то это — комплекс нескольких генераторов постоянного тока, вращающихся на одном валу от мощного асинхронного двигателя. Каждый генератор питает только одну операцию экскаватора, например, операцию поворота, операцию хода или операцию работы лопаты.

Работал я увлеченно. Собираемые агрегаты были для меня почти одушевленными предметами, я чувствовал их характер, их реакцию на неверно выбранный путь в работе, их оценку моих усилий, когда я окончательно запутывался в непонятных узлах. Особенно захватывала меня наладка и опробование экскаватора. Я быстро научился им управлять: было приятно ощущать свою силу, сидя в кабине огромной махины. Видать, не зря слово «махина», под которым подразумевается большой, громоздкий предмет, происходит от латинского термина «mashina», обозначающего механизм или сочетание механизмов, как правило, большого размера, пугающего вида, где все части скрежещут и гремят.

С первых дней работы я старался вырабатывать в себе такие качества, как точность и деловитость. Не общие словеса, а детальнейшее, даже мелочное изучение, постоянная перепроверка сделанного — вот каким было мое кредо в работе. Терпение и труд все перетрут. Блага достигаются большим старанием. Например, так, как это делал один труженик из восточной притчи. Уронив в море жемчужину, но не стал лить напрасных слез, а взял ведро и целую неделю, не переставая, вычерпывал из моря воду. Свидетелем этих нечеловеческих усилий был морской дух. Он испугался, что ему негде будет существовать, когда в море совсем не останется воды, и сам вынес человеку его драгоценность. Терпеливым трудом добывал свою «жемчужину» и я.

К великому сожалению, многие люди, в том числе и занимающие высокие государственные посты, столкнувшись с трудностями, предпочитают надеяться на «кривую», которая «вывезет». Все у них «небось», да «авось». Рябью на воде расходятся все пожелания и задумки таких горе-руководителей. Стихнет ветерок очередной кампании — и следа не остается на зеркальной поверхности от его дуновений. Может быть, от этого все наши беды?

Жил я в общежитии комбината, в очень примитивных условиях. Особенно тяжело было зимой. За окном — двадцать ниже нуля, ветер — двадцать метров в секунду, а все удобства — на улице. Деваться было некуда — приходилось терпеть. Да и кто в молодые годы придает большое значение быту? Вокруг меня вращались самые разные люди: счастливые и неудачники, жившие основательно и перебивавшиеся с хлеба на воду, полные энергии и уставшие от жизненных проблем. Мне были интересны все и во всех своих проявлениях. Я с головой окунулся в океан человеческих страстей, где всего было сполна: доброты и жестокости, искренности и лести, честности и подлости. Кто-то пытался меня согнуть, сломать, подчинить своему диктату, а кто-то — уберечь от грубости, интриг и унижений.

Прошло около четырех месяцев. Однажды меня вызвали в управление главного механика и главного энергетика комбината и предложили должность главного энергетика рудника. Причем сразу предупредили: участок работы тяжелый — в последнее время там произошло шесть несчастных случаев со смертельным исходом. Я подумал — и согласился. Но положить на рояль руки — еще не значит сотворить музыку. Меня ждали уже совсем другие по своему характеру обязанности. На должности старшего электромеханика я руководил бригадой электрослесарей численностью около двадцати человек. Результаты всегда были на виду. Меня за них хвалили или ругали, но я всегда понимал, что и как делаю. На новом же месте надо было круглосуточно обеспечивать бесперебойное функционирование энергохозяйства, не допуская аварийных отключений, особенно отключений насосов водоотлива. И подчиненных у меня теперь было во много раз больше, и рабочая дисциплина была не на высоте.

Скоро мне пришлось с удивлением обнаружить, что некоторые люди смотрят на мир младенческим взором, и этот инфантилизм их не тяготит. Напротив, сложные явления они стараются разложить на простые составные части, убеждая себя, что жить надо проще и не загружать мозги всякими ненужностями. «Будет день — будет пища», «Не бери на себя много, пусть думает начальство — ему за это платят», — вот расхожие лозунги этих «упрощенцев».

Мне изрядно пришлось потрудиться по предотвращению случаев пьянства на рабочем месте, сокращению прогулов, налаживанию учебы персонала. Может быть, поначалу некоторым казалось, что это — временная кампания. Мол, я еще молодой, ретивый, ничего не понимаю. «Со временем обломается и успокоится!» — вероятно, убеждали они себя. Но я стоял на своем. Результаты в работе улучшались, но не намного. Трудностей меньше не стало, в том числе, к сожалению, и аварийных отключений.

Меня могут заподозрить, что я много себе приписываю: не мог я, недавний выпускник института, так быстро изменить поведение взрослых людей, заставить их плясать под свою дудку. Мог — и отвечу почему. Слишком рано ко мне пришла взрослость, а опыт руководящей работы я получил еще в институте. Одним словом, свои плоды дала жизненная закалка. Хотя, возможно, причина не только в этом. Ведь в юности быть радикальным помогает чувство обостренного самолюбия. В этом возрасте мы еще не в силах уловить свою общность с другими, считаем себя исключительными, особенными и более совершенными, чем все окружающие. Правда, с годами это ощущение теряется, и мы становимся «как все».

«Башкирский» период работы сохранился в моей памяти как важный этап профессионального становления. Здесь реальные, земные люди проверили мои теоретические знания, а самое главное — степень понимания сути производственной деятельности. Раньше прибывающему на производство молодому специалисту говорили: «Забудь, чему тебя учили в институте, работай, как подсказывает ситуация». Это неправильно. В энергетике без знаний делать нечего. В Сибае я познакомился с работой крупного комбината, разглядел роль и значение всех производственных структур в подходе к решению единой главной задачи. А в этом, мне кажется, вся суть.

Мне, уроженцу многонационального Северного Кавказа, повезло и в другом: я существенно расширил свои познания в области культуры и национального быта еще одного народа нашей России. Город Сибай, развивавшийся за счет близлежащих территорий, соседних башкирских поселений, позволил мне ближе познакомиться с уникальной исторической культурой, нравами, бытом и традициями башкир — этого гордого, вольнолюбивого народа. Первые упоминания о башкирах (они сами называют себя «башкорт» — «волк-вожак») относятся к IX–X векам. До XII века башкиры были язычниками и поклонялись различным силам природы. Затем в Башкирию через Булгарское ханство стал проникать ислам. В 1236 году Башкирия попала под власть монголов, а позднее вошла в состав Золотой Орды, основанной ханом Батыем в 1243 году.

В середине XVI века башкиры добровольно приняли русское подданство. Равное сочетание равнинной и гористой местности, лесных и степных пространств, морозной зимы и жаркого лета отразилось на национальном характере этого народа. Меня до сих пор не покидает неописуемое ощущение вкуса холодного кумыса, пенящегося напитка из кобыльего молока, щекочущего в носу и горле пузырьками газа. Я вижу восточного разреза глаза и огрубевшие в повседневных заботах, смуглые от загара руки доброй, симпатичной, похожей на фею, хозяйки, подающей мне с ласковой улыбкой узорчатую пиалу с волшебным белым нектаром. А как красивы и раздольны народные башкирские праздники!

На комбинате все складывалось хорошо: работа, окружение, досуг. Друзья брата даже пытались подобрать мне жену, чтобы я мог осесть, распластавшись корнями по земле Башкирии. Но о женитьбе я в то время и думать не хотел. И не потому, что мне нравилась холостая жизнь. Я боялся ошибиться, недобрать чего-то, неосмотрительно выбрав подругу жизни, как это часто случается с молодыми людьми, бездумно подходящими к этому важному жизненному акту. Ко мне в общежитие часто заходил начальник горного участка, жена которого работала учительницей. Не знаю, что уж там у них произошло, но он как-то сказал: «Если бы мне пришлось жениться сейчас, я не посмотрел бы на ее красоту, — при этом на его скулах играли желваки, показывая степень его негодования и расстройства, — а поехал бы к ней домой, к ее родителям, посмотрел, как они живут, какой в доме порядок, кто готовит обед, стирает, убирает комнату. А у этой учительницы, — он кивал в сторону своего дома, — даже ученические тетрадки все в пятнах! Кругом грязь. Домой идти не хочется».

Его слова глубоко запали мне в душу. Чем больше человек любит свою жену, тем меньше он о ней рассказывает даже самому близкому другу. А здесь такое обнажение души! Видно, наболело. Мне казалось, что над этой семьей уже нависала штормовая опасность, причиной которой бывают обманутые надежды. Я решительно объявил тогда, что женюсь только на девятнадцатилетней девушке, у которой, естественно, еще не будет высшего образования, а после создания семьи мы совместно добьемся успехов и в ее учебе.

Работая на комбинате, я с лихвой наездился по командировкам, повидал другие края, узнал, как живут другие коллективы. За производственными проблемами забывалось все: и отсутствие жилья, и нехватка денег, и неорганизованный быт. В целом, я был доволен своей жизнью. Вдруг пришло письмо от мамы. Оказывается, она перенесла операцию, одной справляться с хозяйством стало трудно. Мы с братом Александром стали думать, что делать, и решили, что к маме надо ехать мне.

— Когда устроишься, обживешься, — сказал Александр, — вернусь на Кавказ и я со своей семьей.

К этому времени он уже прожил на Урале шесть лет, имел троих детей.

Я подал заявление в Совет народного хозяйства Башкирии с просьбой о переводе на Северный Кавказ. И это было весьма кстати. Меня давно грызла тоска по родным местам. Слушая по радио хорошо знакомые мелодии песен и танцев народов Кавказа, я переносился в мир детства, на Малку, где все было мое: вода, воздух, травы. Меня манили к себе тропы, паутиной бегущие вдоль Кизилки, дороги Кабарды, вьющиеся серпантином по северному склону Большого Кавказа. Неумолимая тяга к родным с детства местам с каждым днем становилась все сильнее. Сообщение о состоянии мамы после операции было тем самым последним импульсом, побудившим меня к практическим действиям. Выполняя сыновний долг, я с чувством потери и тревоги расставался с городом Сибай, ставшим для меня дорогим. Пронзительной струной зазвенел мотив одиночества. Он всегда настигает человека в момент очередного прощания с коллективом, с которым сработался.

…Шел 1960 год. Завершался перевод рабочих и служащих народного хозяйства СССР на семи — и шестичасовой рабочий день. Сокращение рабочего дня, подчеркивала газета «Правда» 3 мая 1960 года, осуществлялось без уменьшения заработной платы рабочих и служащих. Этот факт преподносился как величайшее завоевание советского народа, отражающее коренные преимущества социалистического общества. Казалось бы, только жить да радоваться. Да, видать, не суждено простому народу жить спокойно на Руси. Как, впрочем, и в других тридевятых царствах-государствах. «Африка, Куба, Южная Америка, Европа, Азия, Ближний Восток, — писал известный американский писатель, — все дрожало от беспокойства, точно скаковая лошадь перед тем, как взять барьер».

В нашей стране этот барьер был выстроен в виде лозунга «Догнать и перегнать Америку!», провозглашенного Хрущевым после визита в США, состоявшегося в сентябре 1959 года по приглашению тогдашнего американского президента Эйзенхауэра. Этот смелый лозунг поселял в сознании миллионов советских людей предположение о том, что мы — сами с усами, коль осмеливаемся соревноваться с заокеанским соперником. Одновременно он перед каждым из нас выдвигал задачу — неустанно следить за любыми телодвижениями американцев. От нашего ревнивого внимания не должно было ускользнуть ни одно их действие, в какой бы области оно ни предпринималось. Советская пресса незамедлительно сообщала о появлении в США новых образцов вооружения и боевой техники, об очередном американском прорыве в космос, о художественных фильмах, образцах моды, даже музыкальных произведениях.

Чем закончилась эта жизнь с повёрнутой на Запад головой, сегодня объяснять не надо. А тогда она не вела ни к чему, кроме обострения советско-американского противостояния. Тем более что США сами дали повод, запустив на «первомайскую прогулку» по воздушному пространству СССР свой самолет-шпион «Локхид У–2», за штурвалом которого сидел 30-летний пилот секретного подразделения «10–10» ЦРУ США Фрэнсис Гарри Пауэр с. Самолет, начиненный специальным разведывательным оборудованием, был сбит в районе Свердловска (Екатеринбург). Судебный процесс по уголовному делу американского летчика-шпиона надолго приковал к себе внимание как внутри нашей страны, так и далеко за ее пределами.

Через 17 лет (я уже работал в Москве) Пауэрс, оставшийся в живых после прямого попадания советской ракеты, погиб в авиакатастрофе, случившейся при довольно странных обстоятельствах. Ничего не осталось от человека, сыгравшего роль разменной пешки в советско-американской схватке за мировое лидерство. Разве что циновка, сплетенная во Владимирском централе, тюремная мыльница, мочалка да чемодан, с которым приехал из СССР.

В октябре 1960 года я вернулся в Ставрополье. Из аэропорта Кавказских Минеральных Вод я добрался через Пятигорск до станицы Марьинской, обнял маму, увидел вновь родимый двор. А через сутки уже сидел в приемной Ставропольского совнархоза, возглавляемого опальным Николаем Александровичем Булганиным.

Такие своеобразные органы управления, как Советы народного хозяйства (СНХ), были образованы в 1957 году — после упразднения Хрущевым почти всех отраслевых министерств в промышленности и строительстве — десяти союзных и пятнадцати союзно-республиканских. Вместо министерств для управления промышленностью были созданы совнархозы в экономических районах, каждый из которых включал одну область. Всего было создано сто совнархозов, в том числе семьдесят — в РСФСР. Однако подобное управление оказалось неэффективным, и уже в 1962 году были воссозданы строительные министерства, а в 1965 году, после падения Хрущева, — и промышленные. Тем не менее за период своего недолгого существования совнархозы дали определенный толчок развитию производительных сил, базировавшихся на внутренних ресурсах административных районов. Стержнем их развития, несомненно, являлась энергетика.

Ставрополье считалось традиционным поставщиком государственных и партийных кадров для высших эшелонов власти Советского Союза. Отсюда в Кремль пришли Михаил Андреевич Суслов (первый секретарь Ставропольского крайкома ВКП(б) в 1939–1944 гг.), Юрий Владимирович Андропов (родился на станции Нагутская), Федор Давыдович Кулаков (первый секретарь Ставропольского крайкома КПСС в 1960–1964 гг.), Михаил Сергеевич Горбачев (родился в селе Привольном). А сюда «на исправительные работы» обычно направляли вольнолюбивых офицеров царской армии, начиная с М. Ю. Лермонтова, беглых крестьян из центральной России, расказаченных казаков Кубанского казачьего войска, нарушителей закона — вообще неугодных режиму персон. Так, в одно из первых русских селений в степном Предкавказье — Солдато-Александровское, основанное в 1778 году на реке Куме отставными солдатами, правительство этапировало ссыльных женщин, и уже через 15 лет в селе проживало более полутысячи отставных солдат с семьями.

Я возвращался в Ставропольский край, не отягощенный ни расслабляющими волю мыслями о карьерном росте, ни гнетущими ощущениями от вынужденного пребывания в забытом медвежьем углу. Это была моя земля — и ничто не мешало мне чувствовать себя бодро и вдохновенно. На моей родине с большим размахом велись работы по расширению сельскохозяйственных площадей, засеваемых кукурузой. Всюду рекламировался хлеб из кукурузной муки. Читая в самолете какую-то рекламную статью о полезности продуктов, сделанных из кукурузы, я бормотал себе под нос одну непочтительную эпиграмму, написанную, несомненно, очень остроумным человеком:

Со мной побеседовали в управлении главного механика и энергетика Ставропольского совнархоза и предложили остаться у них на должности энергетика — второго по значимости должностного лица после главного энергетика. О квартире сказали как-то вскользь, предложив на первый случай гостиницу или общежитие. Не раздумывая ни одной минуты, я согласился и тут же написал заявление о приеме на работу. Бумагу завизировали главный механик — начальник управления и главный энергетик. Спросили, когда я смогу приступить к работе.

— Через неделю! — решительно ответил я.

Возвращаясь в Марьинскую за вещами, я решил по пути найти в Пятигорске Геннадия Удовенчика, который работал инженером в Пятигорском карьероуправлении. Можете себе представить, сколько киловатт энергии мы выплеснули в атмосферу, когда схватили друг друга в крепкие объятия! Радости от встречи не было предела. Вспомнили институт, первые дни становления на производстве, общих знакомых. От Геннадия я узнал, что в Пятигорске находится одно довольно интересное предприятие, где можно было бы попробовать свои силы, — Ставропольский энергокомбинат.

Утром следующего дня я направился туда. В отделе кадров меня встретила приятная во всех отношениях дама — Нина Семеновна Видюкова. У нее была прямо-таки героическая биография. С 1934 года Нина Семеновна работала на строительстве Баксанской ГЭС. В составе комсомольско-молодежной бригады она участвовала в прокладке тоннелей и деривационного канала, не чуралась никакой работы. В 1939 году, заняв должность экономиста, Видюкова одновременно возглавила комсомольскую организацию Баксанской ГЭС. По возвращении из эвакуации в начале 1943 года Нина Семеновна стала начальником отдела кадров.

Нина Семеновна сразу загорелась желанием помочь земляку и повела меня к своему мужу, Вячеславу Ивановичу Баранову — начальнику службы релейной защиты автоматики, измерений и телемеханики. Это был полковник запаса, связист, фронтовик. Он поговорил со мной на профессиональные темы в присутствии своего заместителя Бориса Тимофеевича Грызлова и старшего инженера Александра Быхалова. Я сообщил, что намерен попытать свое счастье в управлении главного механика и энергетика Ставропольского совнархоза. Когда мои собеседники услышали об этом, они в один голос стали убеждать меня, что молодому инженеру никогда не шла на пользу кабинетная, бумажная работа, пусть даже в вышестоящей инстанции. Одним словом, уговорили.

Тогда я еще не мог понять и оценить значимости предложенной работы, позволившей мне в дальнейшем стать активным участником создания крупнейшей на Северном Кавказе Ставропольской энергосистемы.