Да будет свет...

Глава 1 Истоки и корни

Правильно говорят, что судьба — это биография, помноженная на пространство. Много лет назад покинул я родные места, иные заботы и устремления захватили меня, давно уже городского жителя. И все же я не считаю себя отрезанным ломтем от хлеба детства и юности. Человек сливается воедино с тем местом, где родился. Первые познания мира пришли ко мне на земле малой родины. Там я сделал свои первые самостоятельные шаги, там окреп и устоялся, там приобрел возможность и уверенность идти дальше. Дальние и неизведанные дороги, сложности и превратности судьбы я выдержал только благодаря сохранению духовной цельности с родной землей. Память о ней придает мне силы. И когда я мысленно уношусь в далекое прошлое, меня охватывает согревающее душу чувство сыновней благодарности и неоплаченного до конца жизни долга.

Колыбель моей памяти — Кавказ. Я горжусь тем, что родился и вырос на этой уникальной во всех отношениях территории, разместившейся между тремя древнейшими морями: Черным, Азовским и Каспийским. Здесь, в горах и долинах, расположены сегодня несколько независимых государств, бывших республик Союза ССР. Здесь, между синими морскими чашами, соседствуют друг с другом российские республики — Дагестан, Чечня, Ингушетия, Северная Осетия-Алания, Кабардино-Балкария и Карачаево-Черкесия, а также Ставропольский и Краснодарский края. Любой проживающий здесь народ (а разговаривают на Кавказе почти на сорока языках), каким бы малочисленным ни был, представляет собой стремительно возрастающую с годами и веками общечеловеческую ценность, несет в будущее земной истории свою неповторимую культуру, язык, предания старины, обычаи, ремесла.

Множество эпохальных, порой трагических событий произошло на Кавказе — на склонах суровых гор, на дорогах и тропах, вьющихся вдоль опасных ущелий, в зеленых кущах долин. Если верить некоторым историческим исследованиям, здесь дрейфовал Ноев ковчег во время Всемирного потопа, зафиксированного в Пятикнижии Ветхого Завета. Территории Кавказа достигали, по мнению ряда зарубежных археологов, древние египтяне. Предкавказские степи в первом тысячелетии до нашей эры активно осваивали северо-кавказские племена кобанской культуры, получившей свое название от наименования селения Верхний Кобан (Северная Осетия), где в 1969 году были открыты могильники с огромным количеством бронзовых предметов. В XIII веке, уже доступном нашему видению, по Северному Кавказу прокатились, преследуя половцев, монгольские тумены Субудая и Джебе.

Кавказ — бесценный уголок России. В его недрах сосредоточены крупнейшие месторождения нефти, газа, железа, полиметаллических руд и цветных металлов. Все эти богатства издавна притягивали к себе алчные взоры иноземных завоевателей, мечтавших получить свою долю пирога при очередном разделе земель. Но на их пути твердо стояла Россия, с давних пор включившая регион в сферу своих национальных интересов. Кавказские территории отходили под защиту Российского государства постепенно, исходя из волеизъявления местных народов, за исключением короткого периода, связанного с Кавказской войной, имевшей особые причины для своего возникновения.

В течение XVI–XVII веков в Москву поступило множество прошений и грамот от народов Кавказа с просьбами о покровительстве и включении их в пределы России. В 1552 году поддержка была оказана пятигорским черкесам, подвергавшимся систематическим притеснениям со стороны крымских татар. Прибывшим в Москву адыгским князьям была обещана защита их народа «ото всех недругов». Казачьему гарнизону, вставшему в Терском городке, основанном в середине XVI века, была поставлена четкая задача — «оберегать Кабарду». В 1774 году в состав России вошла Осетия. Только с 1827 по 1831 годы присягу на верное подданство России приняли аварцы и многие другие народы северо-восточных частей края, значительная часть чеченцев, дигорцы, карачаевцы, балкарцы, ногайцы, а также жители тысяч закубанских аулов. Единение с Россией отвечало нуждам и чаяниям коренных народов Кавказа или, по крайней мере, значительной их части.

Для политиков и государственных деятелей России Кавказ традиционно являлся объектом упорного поиска наиболее оптимальных административно-управленческих и экономических взаимоотношений с его народами. Россия никогда не выступала здесь как держава-завоевательница: продвигаясь в этот регион, она зачастую жертвовала своими возможными выгодами во имя более высоких целей, чем простая корысть. Об особенностях формирования российских территориальных пределов Николай Михайлович Карамзин говорил так: «Государи московские, восстановив Россию, не алкали завоеваний неверных, желая сохранять, а не приобретать».

Я убежден, что Кавказ всегда нуждался и нуждается до сих пор в постоянном внимании со стороны федерального центра, политиков, ученых, поскольку отсюда исходит главная угроза национальной безопасности и территориальной целостности России. В этой связи вспоминается повесть А. И. Приставкина «Ночевала тучка золотая…», посвященная одному из трагических эпизодов в истории горских народов Северного Кавказа. Через всю книгу острой болью проходит всем давно известная, но почему-то с трудом претворяемая в жизнь идея. Заключается она в том, что национальное чувство людей — самое тонкое место в устройстве общественной жизни. Это как пороховой погреб, который при любом неосторожном действии или от походя брошенного слова может взорваться со страшной силой. Эта проблема мне близка, поскольку долгое время я жил и работал в краях, где национальные чувства пульсируют, как обнаженные пучки нервов.

Особое место в истории Кавказа занимает Ставропольский край. Когда-то эти земли заселяли скифы, которые устраивали набеги на Переднюю Азию (территории Турции и Ирана), Ассирию (древнее государство на территории современного Ирака), Мидию (нынешний Южный Азербайджан). Ставрополье подвергалось набегам гуннов, хазар и половцев. В годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. здесь хозяйничали фашисты.

Как известно, Северное Ставрополье — это равнина, а Южное — предгорья и склоны Большого Кавказа. На всем лежит печать необыкновенной красоты. По территории края протекают Кубань (площадь бассейна около 60 тыс. кв. км), Кума длиной более 800 километров и Егорлык — левый приток Западного Маныча. Континентальный климат края дает возможность местным крестьянам выращивать пшеницу, кукурузу, рис, ячмень, подсолнечник, сахарную свеклу. Весной ставропольские села буквально тонут в море цветущих плодовых деревьев. Край знаменит отличными сортами винограда. Сюда неиссякаемым потоком стекаются тысячи и тысячи отдыхающих, чтобы поправить свое здоровье на курортах Кавказских Минеральных Вод.

Неподалеку от Кавминвод находится станица Марьинская. Она раскинулась на левом берегу реки Малки, берущей свое начало под Эльбрусом — этим величественным созданием природы, которое кабардинцы почтительно величают «Горой счастья». Я родился в этой станице 10 ноября 1936 (високосного) года. Вот как описывал наши места классик отечественной литературы А. С. Грибоедов: «…Кавказская степь ни откудова, от Тамани до Каспийского моря, не представляется так величественно, как здесь; не свожу глаз с нее; при ясной, солнечной погоде туда, за снежные вершины, в глубь этих ущелий погружаюсь воображением и не выхожу из забвения, покудова облака или мрак вечерний не скроют совершенно чудесного, единственного вида…»

Как свидетельствуют исторические документы, наша станица является правопреемницей крепости, заложенной генерал-аншефом Григорием Александровичем Потемкиным по указу российской императрицы Екатерины II от 24 апреля 1777 года и ставшей одной из десяти форпостов Азово-Моздокской оборонительной линии. Крепость названа в честь Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии. В работах по возведению станицы принимал участие мой прапрапрадед. Предание о нем, лекаре Хоперского полка, получившем военную выучку суворовского образца, передается в нашем роду из уст в уста, да и письменные свидетельства об этом человеке тоже имеются.

При выборе места для станицы Марьинской ее основатели и строители руководствовались прежде всего стратегическими соображениями. Поэтому стоит она не на плодородных землях, а на каменистой почве, на бывшем морском дне (еще в 300 году до нашей эры — это было доказано в ходе геологических исследований — Каспийское и Аральское моря соединялись между собой). Чтобы поливать обработанные участки, казаки использовали ложе оврага, протянувшегося к реке Малке. Он называется Невольна, потому что был искусственно (против воли природы) превращен в часть оросительной системы. Вода по Невольке течет уже не в Малку, а в левую сторону, к станице, и разводится по ней каналами-ответвлениями. А из каналов воду разбирают по приусадебным участкам или, как говорят станичники, по дворам. Одно из таких ответвлений течет среди густых зарослей кизила и поэтому называется Кизилка. От Кизилки в разные стороны разбегаются арыки, обеспечивающие водой многочисленные огороды, фруктовые сады, ягодники. Кизилка — моя малая родина: на ней я вырос.

Утопающие в садах улицы станицы Марьинской ориентированы строго с севера на юг и с востока на запад. Станица всегда выглядела добротной, ухоженной, как пышущая здоровьем молодая невеста. Воздух здесь — хоть гони в бочках на экспорт! Видать, предки мои пестовали ее любовью, лелеяли лаской, холили нежностью. В народе справедливо говорят: не тот пахарь, который пашет, а тот, кто любуется своей пахотой. Так оно и вышло. Не зря нашу станицу величают Малой Венецией. Однако жизнь в станице, ставшей самой южной точкой в оборонительной линии, в течение всей истории была тревожной. Станичники всегда пребывали в постоянном напряжении, в ожидании каких-либо событий. Станица дважды горела. В Гражданскую войну переходила то к белым, то к красным — в обоих случаях лилась одна и та же казачья кровь. Наверное, за это Марьинскую называли тогда «кровавой».

Говорят, что в именах и фамилиях людей заключена таинственная сила, которой на первых порах жизни не придаешь особого значения. Но потом, когда сознание обнаруживает их магическое действие, начинаешь ощущать свою фамилию, как нечто сросшееся с твоей духовной сущностью и определяющее твою судьбу. Фамилия моя происходит от слова «дьяк», греческий корень которого переводится как «служитель». В Древней Руси дьяки были личными слугами князя, причем часто несвободными. Им поручалось хранение княжеской казны, ведение делопроизводства, из-за чего они первоначально назывались писарями. В средние века в Московском государстве образовались приказы, или управления. Это потребовало большого количества грамотных и энергичных неродовитых служивых людей, которые становились помощниками бояр — начальников приказов. В XVI веке дьяки стали играть видную роль и в местном управлении, являясь помощниками наместников по всем делам, кроме предводительства войском (хотя бывали случаи участия дьяков и в военном деле).

Новым крупным шагом в возвышении дьяков стало их проникновение в Боярскую думу, где они пользовались равным с другими членами Думы правом голоса в решении дел. Однако в ходе заседаний им не положено было сидеть — и они стояли, так как думные дьяки по своему статусу относились к четвертому (низшему) чину членов Боярской думы. Но именно на их плечах лежала задача по составлению и выправлению проектов решений Боярской думы и важнейших царских указов, ведению делопроизводства. Дьяк — так в XVIII веке именовались начальники канцелярий в различных российских ведомствах. Нередко из их среды выходили видные государственные деятели и дипломаты. За службу дьяки награждались деньгами и поместьями, обладали земельными угодьями, славились рачительными хозяевами.

Как и когда эта пахнущая историей государства славная фамилия закрепилась за нашим родом, мне, к сожалению, неизвестно, но я убежден, что носим мы ее не случайно. А вот что наша фамилия вошла в историю станицы Марьинской — это зафиксированный факт. Одна из ее улиц названа в честь моего дяди, Александра Зиновьевича Дьякова, одного из первых кавалеров ордена Красного Знамени. Это был истинный представитель эпохи «красных командиров». Наш семейный герой, подобно многим молодым людям того времени, уже в двадцатилетием возрасте командовал Сунженской армией Терской советской республики, принимавшей участие в боях за Баку, в установлении советской власти в Чечено-Ингушетии и деблокировании города Грозного в ноябре 1918 года. В ознаменование боевых заслуг Александра Зиновьевича одна из улиц города Грозного также носит его имя.

Мой дед по матери, Андрей Иванович Акулов, некоторое время командовавший отдельным чечено-ингушским отрядом Сунженской армии, презрительно называл Александра Зиновьевича Дьякова бездельником. Это и не удивительно. Ведь дед судил о человеке по его отношению к земле.

Конечно, дядя землю не обрабатывал, но он прославился на другом, более опасном и необходимом в то время молодой Республике Советов поприще.

Мой дед по отцовской линии, Афанасий, родился в 1860 году. Выходец из большой семьи казацких лекарей, он был самым младшим среди девяти своих братьев. Семья его до революции 1917 года слыла одной из самых основательных в станице, считалась крепкой, зажиточной. У деда были свои зерновые амбары — ссыпки, куда станичники сдавали собранный урожай для хранения и последующей продажи. Дед Афанасий был центром притяжения всей станицы, его окружали обстоятельные люди, в том числе и те, кто впоследствии занял видное место в истории Кавказа. Умер он в 1916-м, а его супруга, моя бабушка, — в январе 1917 года. Таким образом, мой отец, Федор Афанасьевич Дьяков, остался круглым сиротой с двенадцати лет. К этому времени две старшие сестры отца, мои тети, уже вышли замуж и жили своими семьями. Одна из них, Анастасия Афанасьевна, умерла в возрасте 101 года. Старший брат деда Афанасия умер в 1945 году, перевалив 110-летний рубеж. Последним атаманом станицы Марьинской был один из дедушкиных братьев, Дмитрий Дьяков.

До революции у деда Афанасия батрачил кабардинец по имени Бетал. Только потом я узнал, какой легендарной личностью был этот человек. С 1913 года Бетал Эдыкович Калмыков был одним из руководителей восстания горцев против местной аристократии, а в 1915–1916 годах участвовал в организации и руководстве революционно-демократическим союзом горской бедноты «Карахалы». В марте 1918 года он в числе других соратников руководил работой 1-го съезда Нальчикского округа, провозгласившего установление советской власти в Кабарде и Балкарии. Активный участник Гражданской войны на Северном Кавказе, Калмыков в 1919 году командовал партизанскими отрядами, а затем полком и дивизией в Красной Армии. После разгрома белогвардейцев Бетал Эдыкович стал председателем ревкома Кабардино-Балкарии. В 1920–1930-х годах он занимал пост председателя Кабардино-Балкарского областного исполкома, а в 1930–1939 годах — первого секретаря Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б). Наша семья поддерживала с ним хорошие отношения. Калмыков бывал у нас дома, говорят, даже нянчил меня в младенческом возрасте. В феврале 1940 года Бетала Эдыковича не миновал удар слепой карающей силы, особо не разбиравшейся, кто прав, кто виноват. Реабилитация была уже посмертной.

По-иному начинаешь видеть Россию, когда не глядишь на нее с иронической улыбкой, а беззвучно припадаешь к чистым ключам имен, составивших ее историю, пытаясь понять их всем своим изболевшимся сердцем. Особенно пытаешься понять тех, кто был вовлечен в революционную плавильню, лишавшую человека всего человеческого, сжигавшую его в своей раскаленной лаве. К сожалению, так произошло после октября 1917-го. Поставив целью изменить экономическую и политическую жизнь тогдашней России, революция, спустя десятилетия, породила гигантские институты подавления, насилия и охраны. До неимоверных размеров разросся так называемый «номенклатурный список», которому полагались должные привилегии за отстаивание интересов, называемых «государственными». Возведенное в советские времена массивное административное здание было глухо к народным нуждам и чаяниям. На его многочисленных этажах, выстроенных в виде пирамиды, большие и малые чиновники вели свою беззаботную жизнь, нацеленную внутрь и отгороженную от страны.

Приходится говорить эти слова с горечью, без малейшей тени кощунства. Прожитое мною вместе со страной время не располагает к глумлению. По опыту знаю, что жизнь есть результат столкновения противоположных сил, что отсутствие всякого революционного дыхания так же приводит к смерти, как и избыток революции. Во всяком случае прошедшую и настоящую историю России я воспринимаю как историю собственной жизни и живу в этом, как мне кажется, вполне естественно и убедительно. По большому счету, все мы — правые и левые, преуспевающие и обделенные (по собственной вине или по воле случая) — вышли из этого времени. Но как же много сомнительного и непонятного было примешано в 1917 году и во все последующие годы во имя достижения благородной цели — установить в России основы свободы и равноправия! Может быть, это происходит оттого, что люди способны биться за истину и отдавать за нее свои жизни только в том случае, если она облечена в мифическую форму?

Такого же рода завораживающей мистикой, как мне кажется, пропитано в нашей стране и отношение к последнему русскому царю. Николай II был подобен двуликому Янусу: с одной стороны, он вроде бы благороден, честен, религиозен, а потому доверчив, а с другой — холоден и безразличен к судьбе России. Ведь это он, подыгрывая союзникам из Антанты в Первую мировую войну, в частности, Франции, попавшей на фронтах в затруднительное положение, загубил лучшие русские гвардейские части в болотах под Мозырем и Пинском. Это Николай II, несмотря на предупреждение военного министра России и председателя Особого совещания по обороне государства генерала от инфантерии Алексея Андреевича Поливанова, ослабил армию, сняв с должности Верховного главнокомандующего, своего двоюродного дядю — великого князя Николая Николаевича (Младшего) Романова, сторонника продолжения войны с Германией «до победного конца». Это император России допустил разглашение военной тайны, информируя о фронтовых операциях императрицу Александру Федоровну, которая, по настоянию Распутина, даже предпринимала попытку остановить летнее наступление войск генерала от кавалерии Алексея Алексеевича Брусилова.

А что предпринял Николай II в самые тяжелые для державы дни, когда требовались его воля и ум? Он неожиданно оставил двор во власти горлопанов и интриганов и уехал из столицы, чтобы спустя некоторое время в салон-вагоне императорского поезда, стоявшего на станции Дно Псковской губернии, подписать акт отречения от престола в пользу своего брата Михаила. Это по его распоряжению департаменту российской полиции было запрещено вмешиваться в жизнь армии под предлогом того, что военнослужащие не должны заниматься политикой. Тем самым был создан простор для деятельности большевистских агитаторов, разложивших армию изнутри и призывавших превратить войну империалистическую в войну гражданскую. Что стало с Николаем II потом — хорошо всем известно. А брошенная им страна погрузилась в кошмар Гражданской войны.

До отречения царя на всех фронтах Первой мировой сохраняли дисциплину и демонстрировали высокую боеспособность лишь казачьи войска. Здесь не было отмечено ни одного факта дезертирства. Сокрушительный удар по сознанию казачества был нанесен решением Временного правительства об отделении Русской Православной церкви от государства и усилении атеистической пропаганды. В одночасье все казачество России утратило идеологическую базу своего существования: перестал действовать вековой молитвенный лозунг казачества: «Так за царя, за Родину, за веру». Для казаков это было равнозначно катастрофе и хаосу, что в дальнейшем привело к уничтожению российского казачества.

Северный Кавказ, Дон и Украина оказались в сфере влияния Добровольческой армии. В течение весны — осени 1918 года в ней насчитывалось 35–40 тысяч штыков и шашек и 80–85 орудий. На Северном Кавказе ей противостояла Красная Армия под командой Сорокина, в которой насчитывалось 80 тысяч штыков и шашек и 100 орудий. В ноябре 1918 года в политическую игру на юге России непосредственно вступила Антанта. Документы ее высшего военно-политического руководства свидетельствуют: ставка была изначально сделана на генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина (1872–1947 гг.). К 15 февраля 1919 года общая численность иностранных войск на юге России, по данным генштаба Антанты, составила 130 000 человек. За Кавказ боролись мощные внешние и внутренние силы, стремившиеся разорвать его на части в угоду своим политическим амбициям. К Антанте, белогвардейцам и горным шейхам добавился тройственный союз голода, холода и тифа.

Потери на фронтах Гражданской войны были колоссальные: они составили более полумиллиона человек, а от голода, эпидемий и массовых репрессий (предпринятых обеими противоборствующими сторонами) погибло еще от 1,5 до 2 млн. человек. Ощутимый ущерб был нанесен интеллектуальному запасу России. С ноября 1917 года по ноябрь 1920 года из России эмигрировали более 2 млн. человек. Вместе с военными за рубеж бежали писатели, поэты, ученые, артисты, художники, врачи, инженеры. В их числе писатель Иван Алексеевич Бунин, авиаконструктор Игорь Иванович Сикорский, композитор Сергей Васильевич Рахманинов и ученый-механик Степан Прокофьевич Тимошенко. Все они продолжали плодотворно трудиться, умножая славу мировой культуры, науки и техники — но за пределами России: в родной стране их имена были окружены стеной молчания. «С Россией кончено, — писал Максимилиан Волошин в 1917 году. — Мы ее прогалдели, проболтали, пролузгали, пропили, проплевали, замызгали на грязных площадях, распродали на улицах».

Станица Марьинская находилась в самом пекле Гражданской войны и национальных междоусобиц, охвативших весь многонациональный Северный Кавказ вплоть до конца 1920 года. В одном котле здесь бурлили разнополюсные силы. Одни боролись за советскую власть, другие симпатизировали белому движению, третьи ратовали за сохранение Терского войска как самостоятельно управляемой территории. Кто-то выступал за «единую и неделимую Россию», кто-то требовал самоопределения.

В этой катавасии наш фамильный дом переходил из рук в руки — то к красным, то к белым. В нем победившая сторона размещала, как правило, свой военный штаб. После окончания Гражданской войны в нашем доме проживали четыре семьи. Там одно время обитали и директор МТС, и зональный секретарь райкома партии. Так тихой сапой дом и оставили в распоряжении сельского совета. Отец и его ближайшие родственники, боясь предъявлять права на свою законную жилую площадь (мешал страх перед недавним зажиточным прошлым), вынуждены были жить рядом с домом, в так называемой «летней землянке». В эту землянку Федор Афанасьевич привел жену, там появились на свет мы с братом, там прошли мои детство и юность, оттуда ушла в свой последний путь моя мама, Анастасия Андреевна.

Моя мама часто говорила с горькой усмешкой, что вышла замуж за каменную стену, имея в виду буквальный смысл этого выражения. Дело в том, что территория нашего дома и ссыпок была огорожена сложенным из камня забором-стеной. К этой стене (чуть более полутора метров высотой) в какое-то время был пристроен незамысловатый сарай, метров десять в длину. Сарай строили без излишеств: четыре столба из кирпича перекрыли балками, двускатную крышу обложили черепицей, фронтоны зашили досками. Тыльной стеной сарая, который до революции использовался по прямому назначению, служила каменная стена ограды, идущей вдоль улицы. В годы Гражданской войны промежутки между столбами были наскоро зашиты сплетенными из ивняка плетнями, обмазанными с двух сторон глиной, перемешанной с соломой. Таким образом, в сарае образовалась ладная комнатенка площадью около шестнадцати квадратных метров. Пол в ней был земляной, а четыре окна смотрели во двор.

Только в 1951 году мой брат сделал в комнате деревянный пол из горбыля, доставшегося нам от брошенных ящиков, в которых в станицу завезли какое-то оборудование. Под досками потом бегали мыши, а иногда и крысы. Но нам было хорошо и уютно с деревянным полом. Мы ходили по нему с гордым чувством обитателей не какой-нибудь, а почти благоустроенной квартиры. Свою печь мы топили соломой. Как только солома прогорала и становилось тепло, по каменной стене нашего жилища стекали ручейки конденсированной влаги. Мама практически всю жизнь проспала на кровати, стоявшей рядом с этой мокрой и холодной стеной.

Она родилась в 1906 году, в несчастливую для России пору — ровно через год после войны с Японией. Страна была охвачена параличом недоумения, досады, озлобленностью на правящие круги. Никто не мог даже вообразить, что Россию способна одолеть какая-то Япония. Национальное позорище растянулось на два акта. Первый акт был разыгран «на сопках Маньчжурии», где японцы разгромили русские армии под командованием военного министра России генерала от инфантерии Алексея Николаевича Куропаткина. А второй — у острова Цусима, в водах Корейского пролива, поглотивших русскую Тихоокеанскую эскадру под командованием малокомпетентного вице-адмирала Зиновия Петровича Рожественского. Россия бурлила. Вслед за мятежом, вспыхнувшем в июне 1905 года на броненосце Черноморского флота «Князь Потемкин Таврический», первым массовым выступлением в вооруженных силах, поднялись восстания в Кронштадте, Владивостоке, Севастополе и других городах страны. К осени в более чем половине уездов Европейской России зашевелились крестьяне, на окраинах страны подняли голову вожди национал-сепаратистских групп и движений. Не знаю, насколько эти события коснулись маминой казачьей семьи, жившей средним достатком. Но своим детским чутьем я ощущал, что там витал дух, привнесенный обстоятельствами, далекими от родной станицы. Источником этого духа был ее отец — Андрей Иванович Акулов.

Андрей Иванович родился в станице Марьинской, но корни его рода уходят в Воронежскую губернию. Окончив церковно-приходскую школу, он более двенадцати лет отдал военной службе. Служил дед в подразделении личной охраны Николая И, сформированном из терских казаков. В окопы Первой мировой войны он попал за рукоприкладство: дал пощечину одному офицеру, который осмелился оскорбить его, гвардейца, подхорунжего личной охраны царя. Деда должны были судить по законам военного времени. И кто знает, чем дело бы кончилось. Но Николай II принял во внимание служебное рвение Андрея Ивановича и ограничился отправкой его на фронт. Мой дед в полной мере хлебнул военного лиха, но свое участие в войне воспринимал как божье повеление. Акулов гордился, что представлял Терское казачество, не замаранное участием в бунтах Ивана Болотникова, Степана Разина или Емельяна Пугачева, выступивших, как он считал, против «освященных веками устоев государственной власти».

Андрей Иванович не любил кланяться пулям и снарядам, его всегда тянуло туда, где было «жарко», где нуждались в его опыте и смекалке. За мужество и героизм Акулов был удостоен Георгиевского креста всех четырех степеней. Крест 1-й степени был пожалован ему за поимку важного «языка». Будучи командиром отделения разведки, он с риском для жизни выкрал и доставил на командный пункт своей части не кого-нибудь, а… прусского генерала! А еще бравому гвардейцу Акулову был подарен кованый сундук, у которого был «замок с музыкой». Казалось бы, сундук — он и есть сундук, полезное в хозяйстве имущество. Но была в нем одна деталь, доставившая массу хлопот моим родителям. На «замок с музыкой» накидывалась позолоченная скоба с надписью: «Андрею Ивановичу Акулову от его императорского величества за верную службу во славу царя и Отечества». Этой штуке не суждено было дожить до моего рождения. В 1936 году мой отец, опасаясь, что подобного рода красноречивое указание на непролетарское происхождение повредит семье, оторвал ее от сундука и закопал так надежно, что мы до сих пор найти ее не можем.

После Октябрьской революции дед вернулся в Марьинскую. Станичники избрали ветерана в местный Совет, но через некоторое время пришли белые и арестовали переметнувшегося к красным георгиевского кавалера. Многие думали, что его расстреляют, а дед вернулся живым и здоровым, да еще в звании подхорунжего. Видимо, генерал Деникин, очам которого был представлен казак станицы Марьинской А. И. Акулов, арестованный «за дезертирство и сотрудничество с красными», не решился расстрелять гвардейца. Вновь сослужили полезную службу дедовы заслуги, его верная служба царю, Отечеству и белому движению. Андрей Иванович мог даже получить звание офицера, тем более сам Деникин на этом настаивал. Дед выслушал лестное предложение, а потом, показав на свое плечо, сказал: «Это что же? Здесь будет блистать, а в голове свистать? Ведь у меня-то образования всего три класса. Офицерского звания для одной лишь красы мне не надо». Потом Андрей Иванович оказался — явно не по убеждению, а по стечению обстоятельств — на стороне большевиков. До глубокой старости мой дед перечитывал книгу «Чрезвычайный комиссар», где рассказывается о Серго Орджоникидзе и есть эпизод, связанный с действиями чечено-ингушского отряда, которым он командовал во Владикавказе.

Еще до того, как части Красной Армии очистили Дон и Северный Кавказ от остатков войск Деникина, дед плюнул на всю эту катавасию со сменой флагов и режимов. Он собрал в котомку свои пожитки и, оставив семью в неведении, ушел во Владикавказ, где проработал лесничим всю оставшуюся жизнь. В прежние годы лесничих одевали в военную форму, поскольку он являлся караульщиком лесной казны, считай, тем же солдатом. Как говорили древние, все разумное берет начало из опыта. А этого бесценного жизненного добра старому солдату Акулову было не занимать. Для Андрея Ивановича, покинувшего станицу Марьинскую не по своей воле, родным пристанищем стала Северная Осетия, а добрыми соседями — осетинский и ингушский народы. Местные жители деда уважали. Я в этом убеждался даже много лет спустя, когда по какой-нибудь надобности заезжал в ингушский или осетинский аулы. Достаточно было сказать, что я — внук лесничего Андрея, как люди доставали припрятанную бутылку и наливали мне — «на пробу» — полный стакан запрещенного в то время самогона. Приходилось идти навстречу традиции, хотя, честно говоря, тяги к спиртному я никогда не испытывал.

Я до сих пор благодарю судьбу за счастливые минуты общения с дедом. Прожив долгое время среди горячих горских народов, он умел сохранять разумный нейтралитет, быть сдержанным и осмотрительным. Андрей Иванович хорошо знал особенности быта и традиции местных народов, помнил многих национальных вождей и героев. Он поражал меня доскональным знанием истории многих горских родов. Однажды по пути из Кабарды в станицу Марьинскую мы оказались в селе Куба. Зашли в столовую. Там нас окружили местные жители, завязался разговор. Андрей Иванович спросил у одного из молодых парней фамилию. Тот назвал себя.

— Так ты потомок того самого князя? — хитро прищурился георгиевский кавалер.

Я навострил уши, уверенный, что дед сейчас обязательно расскажет нечто интересное. И действительно, он не стал испытывать терпение собравшихся. Тут же полилась захватывающая история о жизни рода, представителем которого был этот парень.

Я уже тогда понял, что историю государства составляют не столько поражения и победы так называемых «известных людей», сделавших себе карьеру самым немыслимым способом, сколько невидимый труд и невидимая жизнь людей неизвестных. Более того, эти «неизвестные», сами того не подозревая, кирпичик к кирпичику складывают основания для постаментов, на которых капризная Клио установит обелиски в честь других личностей, может быть, даже достойных этого.