Да будет свет...

Глава 16 Распоповщина

В марте 1969 года на советском Дальнем Востоке вспыхнули события, нарушившие баланс сил в Азиатско-Тихоокеанском регионе, да и во всем мире. На реке Уссури, в районе острова Даманский, произошло вооруженное столкновение между советскими и китайскими пограничниками, ставшее последней каплей в многолетнем территориально-идеологическом споре между двумя великими соседями — СССР и Китаем. По обе стороны границы достиг апогея накал пропагандистской истерии. Военные доктрины обоих государств работали на подготовку к развертыванию широкомасштабного военного конфликта. В приграничных регионах осуществлялось развертывание вооруженных группировок, предназначенных для отражения агрессии. Острота советско-китайского противостояния дала политологам и ученым повод говорить о том, что и между странами социалистического содружества возможны случаи разрешения споров военным путем. История вновь предоставила нам пример того, как легко человечество может совершать действия, за которые приходится испытывать жгучее чувство стыда перед последующими поколениями. Годы вражды и недоверия дорого обошлись нашей стране. На укрепление ее восточных рубежей были израсходованы огромные финансовые и материальные средства, которые могли бы пойти на нужды народного хозяйства, в том числе и на развитие электроэнергетики.

Кавминводское предприятие электросетей было одним из самых передовых предприятий в области технического перевооружения энергохозяйства и внедрения современных методов обеспечения надежного энергоснабжения потребителей. Научные разработки и новая техника КЭС ставились в пример другим энергопредприятиям, не один раз демонстрировались на ВДНХ СССР. За отличные показатели в работе коллектив и отдельные сотрудники Кавминводской энергосистемы периодически получали переходящие Красные знамена Минэнерго СССР и ЦК ВЦСПС, почетные грамоты, денежные премии. За высокие производственные успехи, разработку и внедрение эффективных технологий мне, главному инженеру, были присуждены и торжественно вручены золотая, серебряная и две бронзовые медали ВДНХ. О нашем предприятии стали говорить на самом высоком уровне.

Но вот в жизни нашего «датского королевства» наступил тревожный период. Благодаря чьим-то усилиям, наверху, да и в нашей среде вдруг активизировались люди, кому чужая доблесть — злей любой беды. Они в один голос утверждали, что свой успех мы затащили к себе с «черного крыльца», на основании липовых сведений, предварительно хорошо «подмазав» кого-то в центре. Да и как может быть по-другому, шушукались они, если директор КЭС пьет горькую, не просыхая ни днем, ни ночью.

С целью всестороннего изучения обстановки Петр Степанович Непорожний направил к нам в начале 1970 года комиссию во главе с главным инженером Главуралэнерго Борисом Михайловичем Гервицем. В нее вошли пятнадцать человек, в том числе заместители начальников главков по сельской электрификации. Они объехали все наши участки, районы, фермы, везде интересовались, как обстоят дела с электрическим обеспечением. Комиссия признала, что нами много сделано, есть даже чему поучиться другим. Но чем лучше работал коллектив Кавминэнерго, тем поверхностней относился к делам и вел более праздный образ жизни Колосов, почти не выходивший из запоев. Для пьянок — а директор КЭС любил компании — нужны были деньги. И он их «находил» — правда, довольно своеобразным способом.

На нашем предприятии была хорошая художественная библиотека, которая в какой-то момент просто исчезла. Потом я узнал, что Колосов продал ее библиотечному техникуму, официально оформив продажу, как дарение. Но Максим Павлович посягал не только на духовные ценности возглавляемого предприятия. Для повышения надежности обеспечения электроэнергией районного центра — станицы Ессентукской — мы приняли решение перевести ее энергоснабжение с напряжения 6 кВ на 10 кВ. Я лично с большим трудом достал на Ставропольском заводе «Люминофор» три барабана кабеля для запитки центра от подстанции «Ессентукская» 110 кВ. Работы решил выполнить своим персоналом в форме субботника. Уложив в траншею два барабана кабеля, мы поехали за третьим, но, увы, — на складском дворе предприятия его не оказалось. Заведующий складом сказал, что кабель увез директор, который приезжал вместе с директором столовой-ресторана № 1. Я поехал туда. Колосов — уже пьяный — сидел в теплой компании собутыльников на втором этаже, а барабан с кабелем находился во дворе предприятия общепита. Срочно вызвав грузовую автомашину и кран, я чуть ли не силой забрал кабель и незамедлительно уложил его в траншею. На другой день в ответ на мои возмущения Колосов заявил: «Иногда для победы в шахматной игре приходится жертвовать ферзем». Смысл его «игры» был мне ясен.

На этой почве наши отношения с директором становились все более натянутыми, а с его стороны — и неискренними. Хотя Максим Павлович старался делать вид, что в целом ничего не происходит, и между нами все остается по-прежнему, однако его слова существенно расходились с делом. Как только он напивался, все становилось на свои места: он вытворял самые несусветные глупости. А, как известно, судно без кормила — не транспортное средство, а беда.

На дворе стояли 70-е годы XX века. В истории СССР этот своеобразный период получил название «эпохи развитого социализма», эпохи, когда влияние КПСС на все стороны жизни страны достигло своего апогея. Кремлевские идеологи, скрипя перьями, писали текст новой брежневской конституции. Ее несущим стержнем был пункт о руководящей роли партии, закрепивший за партийными лидерами в центре и на местах особый статус. В соответствии с этим статусом партийных секретарей стали подобострастно величать уже порядком подзабытым с 1917 года словом «хозяин». Роль избранных народом Советов постепенно сводилась к минимуму. Вершителями людских судеб в районах и городах становились партийные бонзы, а в ряде случаев, в зависимости от степени морального разложения и интеллектуальной деградации «хозяев», — и их жены.

Рядовым коммунистам было еще невдомек, в какую глубокую яму затащат их только еще набиравшие жирок партийные боссы. Многие, а таких было большинство, продолжали жить в мире иллюзий, вызванных искренней верой в значение и место КПСС — символа идейности, честности, порядочности и чистоты. В рядах ничего не подозревавших строителей «светлого будущего» находился тогда и я, что с точки зрения психологии вполне объяснимо. Ведь полноценная жизнь невозможна без влюбленности во все ее проявления от самых возвышенных до низменных. Зато как много внутренней работы пришлось мне проделать потом, чтобы освободиться от идеологической шелухи и понять истинную цену всему, что происходило вокруг!

На фоне происходивших наверху идеологических сдвигов сменилось руководство и в Предгорном районном комитете КПСС (Ессентуки), первым секретарем которого назначили Александра Павловича Распопова, ничем, на первый взгляд, не примечательного человека. Выходец из Александровского района, выдававший себя за друга М. С. Горбачева, он не заслуживает того, чтобы о нем специально что-то рассказывать. Наверное, каждому хотя бы один раз в своей жизни приходилось видеть, как человек, одаренный призванием к какому-то делу, во время болезни делает это дело с трудом и неловко. С таким же трудом и неловкостью, но уже безо всякой болезни, делает важное и ответственное дело тот, кто занимается им без призвания или по корыстным мотивам. Мне было ясно одно: из-за таких руководителей, как Распопов, была скомпрометирована Коммунистическая партия Советского Союза и вся социалистическая идея в целом.

В положение дуэлянтов нас поставили банальные житейские обстоятельства. Как-то Распопов попросил меня устроить его жену на наше предприятие. Мне до сих пор не понятно: почему — меня, а не директора? Я предложил Колосову принять ее к нам на работу, совершив тем самым большую ошибку. Жена Распопова оказалась женщиной капризной. Полагая, что ей все позволено, она без уважительных причин не выходила на работу или опаздывала, уходила домой до окончания рабочего дня. На мои просьбы соблюдать трудовую дисциплину она не обращала никакого внимания. В коллективе возник ропот: поведение Распоповой стала предметом пересудов.

Конечно, каждый хочет видеть себя умным, благородным, талантливым и, по возможности, привлекательным. Это желание в гипертрофированных формах обычно присуще дамам, приписывающим себя к «высшему свету», женам высокопоставленных руководителей, любовницам начальников различных рангов. Занимая какую-либо должность, эти матроны не утруждают себя производственными заботами, требуют к своей персоне особого подхода, не терпят никакой критики со стороны сослуживцев и сразу взывают к помощи своего покровителя, если им покажется, что их кто-нибудь притесняет. С такими личностями надо вести себя предельно осторожно. Так вот я, думая только об интересах производства, однажды не просчитал последствий и задел самолюбие одной из таких персон.

В один прекрасный день я собрал совещание, на котором очень сильно покритиковал нерадивых работников, в том числе и жену первого секретаря райкома КПСС, предупредив о недопустимости такого поведения. Мне тогда и в голову не могло прийти, что разговор на этом совещании радикально изменит всю мою последующую жизнь. Строптивая дама стала вести себя вызывающе, пренебрежительно относиться ко мне как должностному лицу. И я вдруг увидел, что остался один. Директор КЭС, вместо того чтобы урезонить «бунтовщицу» и поддержать мой авторитет, расточал Распоповой ласковые улыбки, целовал ей руки и предоставлял служебную машину по любому ее требованию. Заигрывал с «высокопоставленной» сотрудницей и секретарь партийной организации КЭС Лебедев. Все с интересом наблюдали за этой комедией, даже не подозревая, что вскоре ее нелепый сюжет ляжет в основу ситуации, очень близкой к трагедийной. Там, где верх берет рационализм, усиленный злобной волей и поддержкой влиятельных сил, для истины, как правило, места не бывает.

Пытаясь не обращать внимания на происки Распоповой, я продолжал активно вести производственную и общественную работу по линии Предгорного райкома комсомола и своей партийной организации. Я убедил некоторых наших молодых электриков, электрослесарей и водителей, имевших среднее образование (а таких набралось около 25 человек), продолжить учебу на вечерних или заочных отделениях среднеспециальных или высших учебных заведений. Почти все эти ребята окончили потом институты, а многие — достигли приличных высот в нашей профессии. Правильно говорится: гении рождаются редко, талантливым надо помогать, а способных — учить и создавать. Один из таких талантливых и способных — слесарь-связист Владимир Федорович Чумаченко — до сих пор работает рядом со мной в должности вице-президента корпорации «Единый электроэнергетический комплекс». Он — живой свидетель моей работы в КЭС.

«Среди безнадежной мглы настоящего» меня неотвратимо влекло туда, где сиял отрадный луч жизни, придававший моему существованию полноту и завершенность. Это была культурно-массовая работа. Организаторские навыки и увлечение музыкой, развитые в СКГМИ, пригодились мне при создании мужского хора Кавминэнерго. Когда я привез в Ставропольэнерго хор из ста человек, поющий на четыре голоса, Кустов долго не мог поверить, что все его участники — наши рабочие. Большой популярностью в КЭС пользовался созданный мною эстрадный оркестр, также состоявший из работников нашего предприятия.

Я давно заметил, что между участниками хоровых и музыкальных коллективов часто возникают такие взаимосвязи, которые помогают им решать трудные производственные, да и семейные проблемы, способствуют объединению разных людей по интересам, а такая связь, по мнению психологов, обладает наибольшей прочностью. И прав был великий Чайковский, утверждавший: «…Музыка выражает все то, что невозможно выразить словами».

Приходилось мне заниматься и другой, весьма далекой от музыкального искусства, проблемой — беспощадной борьбой с пьянством. Стало расхожим мнением, что непьющий человек имеет якобы мало шансов сделать в России карьеру, что он вызывает у окружающих подозрение, неприязнь, даже брезгливость. Чаще всего непьющего русского человека подозревают в опасной болезни, предательстве, пренебрежении коллективом, даже в скрываемой от окружающих принадлежности к нерусской нации. Несмотря на это, я сразу предупредил, что не пощажу даже своего лучшего друга, если он попадется мне выпившим в рабочее время.

Мой лозунг был кратким: «Выпил на работе — пиши заявление об уходе по собственному желанию». Для проверки на рабочих местах фактического положения дел с производственной дисциплиной и соблюдением правил техники безопасности я после двенадцати часов дня систематически выезжал в РЭС, в районы и на участки. Иногда заставал бригаду за дружным распитием «горячительного». В этом случае участники застолья любыми способами пытались ликвидировать следы «преступления» или просто разбегались по лесополосам и кукурузным полям. Многие изучили мой стиль и предупреждали новичков: «Пейте или с утра, чтобы успеть протрезветь к приезду Дьякова, или после его отъезда с объекта».

Строгих, я знаю, не любят, но боятся, уважают. Многие из бывших выпивох до сих благодарят меня за то, что я помог им справиться с губительным для здоровья увлечением и тем самым сохранить семью, уважение детей. В их числе — Николай Петрович Горин, не выпивший ни грамма спиртного в течение тридцати пяти последних лет, Михаил Проценко, в то время почти уже дошедший «до ручки». «Благодаря вам, Анатолий Федорович, — вспоминает он, — я стал человеком, хорошим семьянином, радуюсь своим внукам и правнукам».

Военного моряка Александра Ильича Тимофеева, совершенно разрушенного алкоголем человека, я увольнял за пьянство дважды. Бравый моряк любил приговаривать: «Даже корабельная мачта держит вертикаль всего одно мгновение!» Как-то он «ушел» в очередной запой, отсутствовал на работе месяца два. Естественно, мы его уволили по собственному желанию. Казалось, совсем пропал морской волк, очертив удобный для себя круг жизни, выход из которого — только в никуда.

Вдруг вечером кто-то позвонил в дверь нашей квартиры. Я открыл и увидел на площадке… трезвого Тимофеева. Он стоял передо мной в военно-морской форме капитана второго ранга при всех регалиях. «Шурка пришел сдаваться! — бодро отрапортовал Александр Ильич. — Я всю войну топил корабли, никого не боялся, но здесь вы взяли верх. Всё — завязал окончательно!»

Он попросил разрешения остаться у нас на ночь — я поставил ему раскладушку. О многом мы в этот вечер поговорили: покаяние грешника превратилось в исповедь загнанного человека. Я снова принял его в коллектив. Проработав года полтора и ни разу не притронувшись к спиртному, Тимофеев тяжело заболел и вскоре умер: алкоголь сильно подточил его здоровье.

По моему глубокому убеждению, алкоголизм — это болезнь, которую можно вылечить только силой воли. Правда, трудно было удержать людей, когда сам директор пил, да еще частенько и с подчиненными. Как из темных океанских глубин к тому, что пахнет кровью, стремится стая хищных акул, так к Колосову прилипали опустившиеся сотрудники. Максим Павлович, кстати, не скрывал своего недовольства тем, что я увольнял его собутыльников. В то же время его самого я прикрывал, никогда и никому о нем не рассказывал. Директорская жена часто обращалась ко мне: «Помогите его утихомирить, а то я за себя не ручаюсь!» Жизнь всегда вяжет крепкие узлы, и кому-то приходится их развязывать. Особенно это относится к семьям, где муж или отец злоупотребляет спиртным. Сколько горя разлилось по Руси из-за этой проклятой напасти!

Казалось бы, я честно относился к своим обязанностям, бросался на любую задачу, как на вражескую амбразуру, видел в труде только радость, в голову мне никогда не приходила мысль использовать занимаемую должность для получения личной выгоды. Меня замечали, ко мне пришло признание в крайкоме партии, в крайисполкоме, я получил правительственную медаль по случаю 100-летия со дня рождения В. И. Ленина. Решением Ставропольского краевого совета НТО за успехи в научно-производственной деятельности я был занесен в Ленинскую юбилейную книгу трудовой славы. Успех окрылял меня, подобно улыбке, осеняющей уста младенца, лучу света, играющему в чистых водах ручья, восходящему солнцу, заливающему вершину одинокого утеса. Однако полного счастья, как известно, не бывает: пока доберешься до сладкого ядрышка, обломаешь зубы о твердую скорлупу.

Однажды утром я пришел на работу как обычно. Это было сразу после возвращения из Москвы, куда я ездил вместе с секретарем парткома Кавминводского предприятия Юрием Александровичем Лебедевым. Подошел к своему кабинету, вынул из кармана ключ, собираясь открыть дверь. Вдруг, как будто из-под земли, с обеих сторон выросли две фигуры. Один незнакомец представился майором, другой — капитаном, оба показали свои служебные удостоверения. Майор произнес фразу, которую, наверное, произносил уже много раз другим своим «клиентам»:

— Вы задержаны!

В эту секунду я испытал чувство, которое, может быть, охватывает ангела, когда у него с головы соскальзывает нимб. Кто хоть раз в жизни слышал такую фразу в свой адрес, поневоле менялся в лице, еще не зная обо всех невзгодах, ему грозящих. Стараясь сохранять хладнокровие, я сдавленно произнес:

— Покажите мне санкцию прокурора.

Мне вновь повторили:

— Вы задержаны. Санкцию на арест вы получите.

И через некоторую паузу прозвучал вопрос:

— Мы поедем с вами на вашей машине или вы — на нашей?

— Я поеду на своей, — сквозь зубы выдавил я из себя, понимая, что в данной ситуации пререкания бесполезны.

Через некоторое время мы подрулили на моем ГАЗ–69 со «счастливым» номером «10–00» к комплексу зданий, где находились прокуратура, управление внутренних дел и райком КПСС. Когда мы выходили из машины, водитель Василий Романенко спросил у меня:

— Когда приехать за вами?

— Давай к обеду, — непроизвольно выпалил я, на секунду забыв, что здесь действуют другие правила. Меня тут же подправили:

— Ему персональная машина больше не понадобится.

Я сейчас уже не помню, куда меня завели: то ли в прокуратуру, то ли в управление внутренних дел. Там мне предложили написать объяснительную записку, в которой я должен был изложить, какими вопросами по своей должности я занимался и за что несу конкретную ответственность. Случись со мной это сейчас, я бы никогда ничего не стал писать. Ведь это был метод, внедренный еще Андреем Януарьевичем Вышинским, — заставить подозреваемого собственноручно написать, за что он отвечает, чтобы потом было ясно, в каком поле искать его вину.

Рыба попадается на острогу, когда задремлет. Я послушно уселся на указанное место, взял чистые листы бумаги и расписал всю свою деятельность, не скрывая ни одной детали. Каким безукоризненным Ланселотом я представал в собственных глазах, какой диапазон робингудовских замыслов открывался между строчек моих бесхитростных душевных излияний! Что-то есть услужливое в психике попадающего в неприятный оборот человека, если судить по его попыткам находить объяснения любой создавшейся ситуации, одновременно угождать «и нашим — и вашим». Догадывался ли я, что имею дело с умным и безжалостным ведомством, изрядно поднаторевшим в изысканиях такого рода? В его запасниках хранилась масса неожиданных ходов, испытанных приемов, простых ловушек для наивных и запутанных лабиринтов для искушенных. И не мне было судить, чем закончится день, начавшийся для меня так нетрадиционно.

— Так в чем дело? Почему меня задержали? — спросил я, отдавая написанные мною бумаги.

Видимо, мои глаза лучше, чем кардиограф, передали частоту пульса и давление, которыми мой организм отвечал на приказ мозга собрать все силы.

— У нас есть материалы, — услышал я, — которые свидетельствуют о вашей причастности к хищениям государственного имущества.

Взяв мою объяснительную записку, где я рассказал, за что отвечаю, они удалились в другой кабинет. Минут через двадцать один из них принес пирожки с мясом и предложил мне перекусить. После этого уже трое сотрудников (как я потом выяснил, добавился следователь прокуратуры) начали допрос. Их интересовали объемы капитальных ремонтов по ряду объектов — трансформаторным подстанциям и линиям электропередачи.

Время шло. Уже поздно вечером они заявили, что у них есть свидетель, подтверждающий мое участие в хищении средств, и что они сегодня проведут очную ставку его со мной. Примерно в полночь из Пятигорской тюрьмы привезли бывшего энергетика колхоза «Заветы Ленина», а ныне — начальника районных электрических сетей, арестованного за какие-то дела по предыдущему месту работы. Нас свели вместе, задавали какие-то вопросы. «Очная ставка», как было громко названо это мероприятие, скорее всего, не дала ожидаемого результата. Начальника РЭС увезли обратно в тюрьму, а меня отпустили домой.

Моему возмущению не было предела. Что было делать? Ответить на это бранью? Или прибегнуть к хорошо знакомому старому приему: когда на Руси не хватает аргументов, в ход всегда идут кулаки. Нет, этого делать было нельзя, да и силы не в мою пользу. Возможно, меня специально провоцировали на поступки, которые потом можно было как лыко в строку присоединить к надуманным обвинениям. Но и молчать было нельзя. Безропотно согласиться с происходящим — значит отказаться от себя самого, от человеческого достоинства, чести и совести, от неукоснительного и священного права на самостоятельное мнение, каким бы оно ни было, на возможность свободно его высказывать. Хотя сегодня я уже понимаю, что ситуация не требовала мгновенной реакции. Во всяком случае, была возможность оставить какое-то время на выжидание, колебание, сомнение, определение выбора. Одним словом, от моего поведения в создавшейся коллизии зависело многое. За мной, я видел, установили слежку.

И я сделал следующую глупость, которую бы сегодня никогда не допустил. Я написал заявление лично первому секретарю райкома партии, в котором, описав все, что произошло, попросил, чтобы меня оградили от подобного рода эксцессов. Я просил назвать конкретные факты, по которым меня пытаются обвинить. «Но такими методами, — писал я, совершенно убежденный в своей правоте, — действовать нельзя!»

Мое нетерпение было подобно стреле, спешившей достигнуть цели скорее, чем затихнет колебание направившей ее в полет тетивы. Я отдал свое преисполненное гневных чувств заявление первому секретарю райкома КПСС Распопову. Тот черкнул на нем всего три слова: «Прокурору. Прошу разобраться». Прокурор к этой эпистоле добавил: «Приобщить к делу. Считать вмешательством в дела следствия».

Некоторое время спустя мне вручили постановление следователя об отстранении от должности и взяли подписку о невыезде. Получив такое решение, я понял, что мне объявили войну, что меня хотят изолировать от коллектива. Но противник из своих окопов высовываться не собирался. Хоть бы одним глазком увидеть, на кого он похож: на толстого буржуина в высоком черном котелке, на искривленного злобой фашиста в двурогой каске, на слепо преданного своему вождю хунвэйбина? Все расставил по своим местам его величество случай.

Как-то я стоял на привокзальной площади вместе с директором Кавминэнерго Колосовым и о чем-то с ним разговаривал. К нам подошел расплывшийся в улыбке Распопов. Он поздоровался с нами, по-барски похлопал меня по плечу и как бы невзначай поинтересовался:

— Что там тебя все какие-то мелочи одолевают?

Бывают ситуации, когда становится важным не то, что слышишь, а кто и как это произносит. Я неожиданно резко парировал:

— Никаких мелочей за мной нет и быть не может!

Я понял, что за моей спиной происходит какой-то сговор с целью убрать меня, словно помеху, с пути. «Благородной смоковнице не пристало, — так, наверное, рассуждали мои гонители, — растить свой нежный плод рядом с худой рябиной». Сопоставив факты, я вспомнил, что однажды прокурор нашего района, Юрий Чекмырев, в моем присутствии попросил директора Кавминэнерго выделить квартиру для его любовницы. Колосов замялся: «Я бы дал, да у меня главный… Ты же вот его знаешь. Он не пойдет на это». Прокурор, как бы в шутку, буркнул: «Тогда надо главного воспитать или убрать!» А я ведь жил среди этих людей, принимал участие в их компаниях, правда, водку избегал пить.

Оказывается, существует особый код взаимоотношений у отдельных особей человеческого сообщества: контактируя друг с другом, они обмениваются опознавательными знаками, показывающими партнеру благорасположение или неприязнь. Мы, люди, как птицы, узнаем друг друга по полету, по неуловимым признакам. Одним из таких опробованных столетиями признаков является процесс совместного распития спиртного, обставляемый по всем правилам сценического искусства: со своим прологом, завязкой сюжета, развитием главной линии, апофеозом последнего акта и жирной точкой завершающей сцены. Интересно наблюдать, как, следуя сценарию, участники действа произносят обусловленные слова, обмениваются отработанными жестами, оценивают друг друга взглядами, несущими столько скрытой информации, которая может быть полезна в последующем. Жизнь меня научила, но, к сожалению, уже поздно: карты нельзя открывать никому и никогда. А во время застолья открываются не только карты, там душа обнажается до такой степени, что просто диву даешься, как человек по своей воле может докатиться до такого нудизма.

Многое мне и коллективу предприятия стало понятным после проведения внеочередного открытого партийного собрания, состоявшегося по требованию Предгорного районного комитета КПСС. Повестка дня была короткой и жесткой: «Персональное дело члена КПСС А. Ф. Дьякова». На собрании присутствовало более ста человек, в том числе второй секретарь райкома КПСС, председатель комиссии по персональным делам и заведующий организационным отделом Предгорного райкома партии. В зале сидели прокурор и начальник УВД района, два следователя и какие-то люди в милицейской форме.

Сначала выступил прокурор, зачитавший справку следователя, из которой следовало, что обвиняли меня по двум вопросам. Первое обвинение сводилось к тому, что будто бы я дал разрешение бригаде Предгорного района во главе с начальником РЭС на проведение в рабочее время незаконных, по мнению следствия, ремонтных работ на трансформаторной подстанции хутора Урожайный и впоследствии получил за это определенные финансовые средства. Второе обвинение состояло в том, что начальник Предгорного РЭС с моего разрешения набирал персонал на временные работы, а часть заработной платы утаивал. Большое число такого рода заявлений о приеме на работу подписывалось не мной, а директором, но на двух были мои визы.

Во всем документе, зачитанном с трибуны, в том числе в постановлении следователя о моем отстранении от должности главного инженера и принятой мере пресечения — «подписке о невыезде», резало слух частое слово «якобы». Ни одного факта, свидетельствующего о моих личных злоупотреблениях, не было приведено. Несмотря на это, орготдел райкома рекомендовал собранию объявить мне строгий выговор с занесением в учетную карточку и вынести мое персональное дело на бюро райкома КПСС.

Я взял слово:

— Все, что нам здесь зачитали, есть не что иное, как ложь и клевета, которые я решительно отметаю. Это кем-то задуманное желание сфабриковать на меня уголовное дело. А если я виновен, — запальчиво говорил я с трибуны, нисколько не задумываясь, что всякая сильная и ярко выраженная мысль является помехой в житейском обиходе, — то требую меня судить!

Вслед за мной выступили другие коммунисты, подтвердившие, что знают меня как честного сотрудника, по своим морально-нравственным характеристикам совсем не похожего на то, о чем поведал прокурор. Все выступавшие встали на мою защиту. За мою честь активно вступилась молодежь, к которой я предъявлял большие требования. Директор молчал. Секретарь парторганизации Лебедев поддержал мнение райкома партии. Вопрос поставили на голосование. Собрание, кроме директора и секретаря парторганизации, не поддержало предложение орготдела райкома. Дьяков ни в чем не виновен, и наказывать его не за что — было мнение парторганизации КЭС.

Впоследствии я неоднократно встречался с Лебедевым: он одно время работал в пятигорском бюро «Интуриста», а сейчас отдает свои силы на посту начальника отдела курортов и туризма администрации Кавказских Минеральных Вод. Он извинился передо мной за старое и сказал: «Не на ту лошадь поставил: сильно давил райком партии».

Я не сержусь на него. Нужно было определенное время, чтобы он выздоровел и прозрел. Клевета искусна. Она так готовится к обвинению честного человека, что ему, не готовому к выпаду, зачастую трудно найти слова для оправдания. Не имея возможности указать на поступки, клевета упирает на тайные намерения. Так обвинять легко, но оправдания таким действиям быть не может.

Еще до партийного собрания, когда мне стало ясно, откуда «растут уши», предопределяя возможные сценарии развития событий, я написал управляющему Ставропольэнерго Кустову заявление с просьбой об освобождении меня на период следствия от должности главного инженера с переводом на должность заместителя главного инженера — начальника производственно-технического отдела Кавминводских электрических сетей. Исполняющим обязанности главного инженера я предложил назначить Артюхова. После выхода соответствующего приказа я продолжал работать в своем собственном кабинете.

Но дело мое разрасталось, пополнясь, на первый взгляд, совершенно абсурдными фактами. Мне приписали расходы на организацию рыбалки и застолий во время приезда в Пятигорск министра энергетики и электрификации СССР П. С. Непорожнего, секретаря крайкома КПСС К. В. Никитина, начальника Главюжэнерго Б. В. Автономова. Искали криминал: «На какие деньги угощали вышестоящих товарищей?» Юридическая абсурдность обвинений была видна невооруженным глазом: фактов растраты средств не было. Но зато был хитрый ход: унизить меня объяснениями, бросить тень на руководителей краевого партийного органа, министерства и главка. Главное — поднять шум, заранее отрезать для меня возможность получения поддержки и защиты со стороны руководителей вышестоящих инстанций. Сам следователь мне доверительно признавался: «Дело дутое, сплошные тупики». Но задание есть задание, и они его выполняли.

Однажды я, как председатель НТО, выступал с докладом на конференции этого общества, проходившем на втором этаже клуба Ессентукского консервного завода. Внезапно к зданию подъехали две автомашины: одна, как мне запомнилось, была ГАЗ–51 с характерным «экстерьером» (в народе такие фургоны получили меткое наименование «черный ворон»). Из второй машины вышли несколько милиционеров. Поднявшись на второй этаж, они потребовали объявить перерыв. Пришлось подчиниться. Милиционеры выбрали в зале несколько человек и увезли их в неизвестном направлении.

Продолжая работу конференции, я внешне старался держаться спокойно, но интуитивно чувствовал, что этот демарш предпринят против меня. Через некоторое время «заложников» привезли обратно. Опять — перерыв: увезли очередную партию людей. Милиционеры действовали нагло, ничего не объясняя, что вызывало всякие домыслы. Начальник ОКСа предприятия и мой друг по институту Эдуард Давидович Бациашвили (один из тех, кого увозили), улучив момент, сообщил, что от него требовали любые компрометирующие меня факты. Но, судя по всему, у организаторов этой акции так ничего и не вышло.

Когда мне вручили предписание об отстранении от должности и взяли подписку о невыезде, я обратился в прокуратуру края в попытке доказать, что в отношении меня предпринимаются незаконные действия. Я написал два письма и дважды получил ответы из серии «запустить дурочку». Я излагал факты, касавшиеся работы эксплуатационного предприятия, каковым являлось Кавминэнерго, а мне отвечали: «Ваши наряды на строительно-монтажные работы…». «Какие наряды? Ведь мы — не строительная организация!» — возмущался я.

После второго такого «ответа» я поведал о своих мытарствах соседу по дому, прокурору города Ессентуки И. Б. Поляковскому. Участник войны, очень порядочный человек, он внимательно выслушал и откровенно посоветовал:

— Анатолий Федорович, вы не туда пишете: не тратьте напрасно свои силы и время. Краевая прокуратура не станет принимать никаких решений, она не будет вмешиваться в дела райкома партии. Если бы вы обжаловали действия районного прокурора, было бы логично, а здесь все связано с партийными органами, с первым секретарем райкома партии. Это дело инициировано не прокурором — ищите концы в партийных органах. Ваше дело должен разбирать краевой комитет партии.

Меня не оставляло ощущение напряженного ожидания, когда надежды на лучший исход еще теплятся в душе и не дают сойти с ума.