Да будет свет...

Глава 21 В Москву

Я наскоро собрался и вылетел в первопрестольную, в отдел машиностроения ЦК КПСС. Завсектором отдела Фролышев объявил мне о возможном переводе на должность инструктора отдела ЦК партии. Эта новость прозвучала, как гром среди ясного неба. Мне дали бумагу и попросили написать справку, какие проблемы необходимо решить при строительстве второй очереди Ставропольской ГРЭС. Предупредили, что справка должна быть полной по существу, но краткой по форме. Я довольно быстро справился с заданием.

«Писать умеете», — сказали мне (говорят, Ришелье мог судить о человеке по пяти самостоятельно написанным строкам), и с этими словами привели к заместителю заведующего отделом Михаилу Васильевичу Борисову. Тот со мной побеседовал и дал свое согласие. Потом меня «пропустили» через первого заместителя заведующего отделом Здорова. В заключение со мной побеседовал заведующий отделом Василий Семенович Фролов. Он спросил:

— На твой взгляд, какие вопросы ты должен решить в ЦК партии перед уходом из Ставропольэнерго?

— Вы знаете, — не растерялся я, — недавно читал приказ министра о закрытии Кисловодской ТЭЦ. Хотя эта станция небольшая, работает на средних параметрах, но ее закрывать нельзя. Она обслуживает особый район: там санатории и все остальное.

Фролов при мне связался по телефону с министром и ходатайствовал об отмене решения о закрытии Кисловодской ТЭЦ, как «непродуманного». В дальнейшем, будучи заместителем министра энергетики и электрификации СССР, я принимал участие в работах по обеспечению реконструкции ТЭЦ города Кисловодска: она прекрасно работает до сих пор.

Потом мою кандидатуру согласовали с членом Политбюро ЦК КПСС, секретарем ЦК КПСС Андреем Павловичем Кириленко. Нынешнему поколению это имя почти ни о чем не говорит — теперь его не включают даже в энциклопедические словари. А тогда этот человек входил в «когорту бессмертных», стоял на третьем месте в партийной иерархии после Брежнева и Суслова. Портреты Кириленко — при любом наборе «выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского правительства» — в обязательном порядке носили на первомайских и октябрьских демонстрациях, выставлялись на улицах и площадях.

Проявляя полное безразличие к результатам прохождения моей кандидатуры в столь высоких инстанциях, я улетел в Прагу. Еще одним членом нашей делегации был заместитель главного инженера Главного производственного управления энергетики и электрификации Белорусской ССР Андрей Захарович Красновский. Знакомство с ним, хорошим специалистом и добрым человеком, оставило во мне самые лучшие воспоминания. Командировка была интересной.

Пока мы любовались живописными берегами Влтавы, в Ставропольском крайкоме КПСС произошла смена руководства: второго секретаря Жезлова сменил мой комсомольский товарищ Виктор Алексеевич Казначеев.

Я позвонил домой в Пятигорск. Тамара взволнованным голосом сообщила, что меня срочно ищут в крайкоме.

— Позвони Казначееву! — закончила она.

Звонить Казначееву я не стал, а набрал номер Фролышева.

— Слушай, приезжай срочно в ЦК! — попросил он. — Мне тут «вломили»!

— За что? — удивился я.

— Да ведь мы не согласовали твое назначение с крайкомом партии! — пожаловался Фролышев. — А когда туда позвонили, там поднялась такая «буча».

Оказывается, прежде чем вызвать меня в Москву, Фролышев и Брагин говорили обо мне. Вот почему Брагин приезжал ко мне с уговорами не соглашаться на должность инструктора отдела ЦК КПСС.

Пока я находился в Праге, начался телефонный перезвон, были подняты все «дела», в том числе и решение Пятигорского горкома партии о снятии с меня выговора. Особую активность проявил управляющий Ставропольэнерго Федосюк. Он звонил Тамаре, собирал какие-то справки о ее семье, задавал глупые вопросы по поводу моего назначения в Москву.

В Ставропольском крайкоме КПСС тоже все были против моего ухода в ЦК. Свое мнение выразил даже М. С. Горбачев, заявивший, что крайком не может отпустить Дьякова в Москву: «Он у нас находится в резерве на должность председателя исполкома города Пятигорска».

Я только разводил руками:

— Причем здесь горисполком? Я там никогда в резерве не был и на эту должность не собирался.

Одним словом, мой переход в ЦК партии не состоялся. Надо поставить свечку во здравие тому, кто помешал мне стать номенклатурным партийным работником. Поистине, всякая правда обладает семью уровнями, и на высшем уровне восседает Правда Божья, которая совершенно не имеет ничего общего с истерзанной правдой человеческой.

В октябре 1976 года до нас донеслись известия о ликвидации в Китае «банды четырех». Какое отношение это событие, произошедшее в правящей верхушке далекой Поднебесной, могло касаться меня, моей Родины, моей семьи и повседневных забот? Оказывается, самое непосредственное. Если смотреть не с точки зрения кулика, для которого собственное болото — это и есть вся необъятная вселенная, то надо признать, что Китай для России значит больше, чем для других стран мира.

В Советском Союзе всегда существовали пережитки высокомерного и одновременно опасливого отношения к Китаю, унаследованные от царских и хрущевских времен. Традиционно считалось, что Китай — это только отсталая Азия, а Советский Союз — это еще и Европа. Но сейчас Россия — больше азиатская страна, чем ранее: в Азии находится более 74% ее территории. Географическая «середина» нашей страны переместилась где-то в район Красноярска, в азиатской части России сосредоточена львиная доля природных богатств.

Даже невооруженным глазом видно, что перспектива возрождения нашей страны неразрывно связана с Дальним Востоком и Сибирью. А это — 12 миллионов квадратных километров и самое протяженное Тихоокеанское побережье. В Азии на протяжении 4200 километров мы соприкасаемся территориально с Китаем, где проживает 20% мирового населения, где 20 миллионов человек пользуются персональными компьютерами и производится в сотни раз больше телевизоров и холодильников, чем в России.

Так что свержение «банды четырех» потрясло не только китайский Олимп. Оно дало толчок модернизации политико-экономической жизни и внешнеполитических связей КНР, что не могло не сказаться на изменении геополитического вектора развития стран всего Азиатско-Тихоокеанского региона, в том числе и нынешней России…

Осенью 1976 года я достиг «роковых» сорока лет. Этот возраст считается рубежом, за которым начинается зрелость. Об этом периоде в народе говорят: «седина в бороду — бес в ребро». Мне повезло: природа оградила меня и от откровенной седины, и от нежелательного беса.

После моего возвращения из Праги Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев поздравил всех строителей, монтажников и эксплуатационников с досрочным вводом в эксплуатацию первой очереди Ставропольской ГРЭС. Состоялось торжественное вручение орденов и медалей. Орден Трудового Красного Знамени вручал мне председатель исполкома Ставропольского краевого Совета народных депутатов Иван Тихонович Таранов. Потом на Ставропольской ГРЭС был большой митинг, на который съехались буквально все секретари райкомов и горкомов края.

Вскоре я ушел от секретарской работы, оставшись членом парткома Ставропольэнерго. Я неоднократно переизбирался членом Пятигорского горкома КПСС (был там председателем промышленно-транспортной комиссии), а также избирался депутатом Пятигорского городского Совета депутатов трудящихся. Одновременно я создал один из лучших Народных университетов, став его ректором.

До сих пор я глубоко убежден, что на подготовку кадров времени жалеть не надо. Как главный инженер, я провел большую работу по созданию учебного комбината, первым директором которого был назначен мой друг Юрий Иванович Колесников, занимавший эту должность довольно продолжительное время. На десять лет старше меня, он был энергичным и физически крепким. С ним меня познакомила его жена, Надежда Алексеевна, инженер по рационализаторской работе Кавминводских электрических сетей. Мы до сих пор поддерживаем с этой семьей близкие отношения. Когда у них родилась дочь Рената, я стал ее крестным отцом. В городе Ессентуки я создал предприятие Спецэнергоремонт, директором которого долгое время работал Эдуард Давидович Бациашвили. Наша студенческая дружба переросла в семейную. Но, к большому сожалению, Эдуарда Давидовича и нас с Тамарой постигло большое горе: ушла из жизни его жена Бела.

Некоторое время мне пришлось заниматься завершением пуска и вводом в эксплуатацию ГЭС–3 и ГЭС–4 Кубанского каскада. Уникальность этого каскада состояла в том, что вся вода шла через выравнивающие водохранилища, последнее из которых являлось базовым для снабжения самотеком Невинномысской ГРЭС технической водой и охлаждения ее конденсаторов. А в июне 1977 года меня пригласил на беседу министр энергетики и электрификации СССР П. С. Непорожний, чтобы, как я узнал из верных источников, предложить мне должность начальника Государственной инспекции по эксплуатации электростанций и сетей. Но беседа, к сожалению, не состоялась, так как у Петра Степановича случился сердечный приступ. Начальник управления кадров министерства В. С. Барышев отправил меня домой, как в этом случае говорят, не солоно хлебавши.

Прошло три месяца: настало время идти в отпуск. Я взял путевку в новый, только что введенный в Кисловодске санаторий «Узбекистан». Там мне посчастливилось познакомиться с одним интересным стариком, узбеком по национальности. Звали его Эргаш Зияевич Зияев. Ему было около 80, он приехал к нам из далекого жаркого Андижана вместе со своим сыном Абдукаюмом. Оба чисто говорили по-русски. Своим благообразным видом Эргаш Зияевич чем-то неуловимо напоминал мне моего деда. Мы быстро сблизились. Я возил своих новых узбекских друзей по Кисловодску, показывал им местные достопримечательности, познакомил с Тамарой. Мы выезжали в Архыз, Домбай, Приэльбрусье, на природе готовили превосходный узбекский плов.

При прощании в аэропорту Эргаш Зияевич растроганно признался:

— С этого дня, Анатолий, ты — мой сын, и я сообщу об этом всем своим девяти сыновьям.

Тогда я не придал его словам должного внимания.

В октябре 1977 года я получил из Москвы телеграмму, в которой мне предписывалось прибыть в Минэнерго СССР для назначения на должность первого заместителя начальника — главного инженера Государственной инспекции по эксплуатации электростанций и сетей Минэнерго СССР. Назначение состоялось без вызова меня на коллегию министерства и в ЦК КПСС.

Но тут опять поднялся переполох. Позвонил Автономов и предупредил, чтобы я не соглашался на эту должность: «Вы никогда с этой должности не вырастете!» Заместитель министра Владимир Николаевич Буденный тоже отговаривал: «Не ходите — вы достойны большего!» — «Ничего, — отбивался я. — Прежде всего, нужна голова, а не должность».

Я решил дать согласие, не задумываясь о выгодах, о том, что будет хорошо, а что — плохо. Я проработал с Федосюком уже более пяти лет, передал ему свои личные контакты. Александр Федорович тоже хотел перебраться в Москву. Но он претендовал на очень большие должности в Минэнерго СССР. Я чувствовал, что нам с каждым днем становилось все труднее работать вместе. У него мое назначение вызвало отрицательную реакцию. Он прямо заявлял: «Сначала я должен уйти в Москву, а потом ты!» Я не возражал и был бы рад такому решению, но его не выдвигали, а время шло. Одновременно меня назначили и исполняющим обязанности начальника Государственной инспекции.

Сотворение себя — очень трудный процесс. Как правило, он сопряжен с ломкой привычных представлений, сменой жизненного ритма и увеличением объема задач. И на это надо было решиться. Как-то во время одной из зарубежных поездок мне рассказали замечательную немецкую притчу о человечке, жившем в игрушечном мире, который постепенно начал рушиться. Страшно было маленькому существу ожидать неведомого конца. Но вот, сквозь трещины в мироздании, человечек услышал голос. Голос исходил от фигуры, смутно напоминавшей Христа: «Иди ко мне». Человечек в страхе отшатывался, потому что фигура эта висела в пустоте. «Я упаду, — твердил малыш. — Я провалюсь в бездну». И в ответ он услышал: «Учись падать. Учись падать и держаться ни на чем, как звезды».

В Ставропольэнерго для меня были организованы приличные проводы, в которых принимали участие руководители Ставропольского крайкома и Пятигорского горкома КПСС, представители всех энергопредприятий края. Мне были вручены почетные грамоты от Ставропольского крайкома партии, Верховных Советов народных депутатов Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. Праздничные столы были накрыты в ресторане «Пятигорское озеро». От Главюжэнерго мне вручили денежную премию в размере одного месячного оклада.

Федосюк тогда меня спросил:

— Будешь деньгами брать, или тебе что-нибудь купить? Может быть, часы на память?

Я согласился. Тогда хорошие золотые часы стоили 320 рублей. Вручая подарок, Александр Федорович обнимал меня с деланным сожалением. Неужели им тогда руководила зависть — это негативное чувство, которое, подобно клопам в запущенной квартире, обитает в любой сфере человеческой деятельности? Зависть, таящаяся в служебных закоулках, в потаенных уголках израненных человеческих душ. Страдающего завистью человека легко распознать: внешне он высказывает поверхностное признание ваших успехов, а внутри себя болезненно прячет их полное отрицание.

Я уехал в Москву. Трудно передать словами охватившее меня тогда чувство. Вероятно, оно было созвучно с ощущением кровной близости, которое охватывает всякого русского человека в «третьем Риме», расположенном среди безыскусного рельефа Среднерусской возвышенности: ни тебе глубоких пропастей, ни недосягаемых вершин, к каким я привык у себя на Северном Кавказе. Я и раньше не один раз бывал в Белокаменной, но теперь смотрел на нее другими глазами. Глазами человека, призванного внести свой посильный вклад в то большое общее дело, ради которого в столице день и ночь трудились многочисленные министерства и ведомства. Прибыв в Москву, я не без гордости оглядывался на свое прошлое, корни и истоки, давшие мне энергию, ум и силу, чтобы вырваться сюда.

В начале ноября 1977 года я вернулся в Пятигорск за семьей и обнаружил, что подаренные мне часы остановились. 7 ноября у нас в квартире собрались самые близкие друзья: Геннадий Николаевич Удовенчик с женой Мариной, Эдуард Давидович Бациашвили с женой Белой, семья Кузнецовых — Александр (заместитель директора Энергосбыта Ставропольской энергосистемы) и Галя, друзья по горкому комсомола. Одним словом — компания большая. Не успевал отвечать на вопросы: «Как встретили?», «Как устроился?», «Когда и какая ожидается квартира?».

Между делом Александр Кузнецов решил посмотреть, в чем причина остановки часов. Бела Бациашвили, листавшая гарантийный паспорт, вдруг воскликнула: «Номер на часах не совпадает с номером, указанным в паспорте!» Часы и документ на них переходили из рук в руки. Все о чем-то недоуменно говорили. Но для меня, которого ждала новая работа, Москва, — все это было теперь мелочью жизни. Вечер прошел очень весело.

Позже, рассматривая памятный подарок от сослуживцев, я вспомнил одну деталь. Как только Федосюк застегнул часовой браслет на моей руке, директор Невинномысской ГРЭС Иван Степанович Лазаренко внимательно взглянул на циферблат. Потом загадочно улыбнулся и молча отошел в сторону. Часы, насколько мне известно, по заданию Федосюка покупал директор Энергосбыта Ставропольэнерго Кисилев. Я никому не стал рассказывать об этом случае.

Уезжая в Москву, я не думал прерывать связи со Ставропольской энергосистемой, ставшей для меня родным домом. Там я вырос в профессиональном отношении, приобрел богатый практический опыт, так необходимый инженеру-энергетику. В качестве главного инженера Государственной инспекции по эксплуатации электростанций и электрических сетей Минэнерго СССР я должен был и дальше наращивать деловые контакты со Ставропольэнерго. Но с первых дней работы я почувствовал холод, исходивший от Федосюка. Встретившись со мной в Пятигорске, куда я как-то приехал по своим делам, Александр Федорович даже саркастически заявил: «Вы для нас уже отрезанный ломоть!»

Мне было больно слышать это от человека, пришедшего со стороны и ставшего управляющим при моем содействии. Я старался не замечать плохого настроения Федосюка, хотя слышал, что в коллективе Ставропольэнерго по его вине царила нездоровая обстановка. Назревал нарыв, который рано или поздно должен был прорваться.

И действительно, вскоре в ЦК КПСС поступило письмо от начальника службы высоковольтных линий электропередачи Ставропольэнерго Владимира Ивановича Черкасова. Автор подробно рассказал о сложившейся в коллективе негативной ситуации, указывая на Александра Федоровича, как основного виновника всего происходящего. В письме сообщалось, что управляющий занимается поборами, что он якобы безвозвратно «позаимствовал» у Черкасова какое-то количество шкурок норки и нутрии на очень большую сумму. Среди прочего «компромата» прозвучал и факт подмены часов, предназначенных для «лучшего друга — А. Ф. Дьякова».

Это было неожиданно для меня. Снова в куче грязных фактов упоминалась моя фамилия, снова кому-то захотелось меня запачкать. Ведь вокруг столько «доброжелателей», только и мечтающих дать ход очередной пакости!

Разбирательство не заставило себя долго ждать. Для проверки изложенных в письме фактов приехала комиссия ЦК КПСС. Меня спросили, имело ли место событие, связанное с часами. Мне было стыдно даже говорить на эту тему, и я заявил об отсутствии каких-либо претензий к Александру Федоровичу. Через некоторое время, после благополучного завершения работы комиссии, в Москву приехал Федосюк. Зайдя ко мне в кабинет, он неожиданно, без всяких объяснений, попросил вернуть злополучные часы с компенсацией. На что я ему возразил:

— Жизнь — сложная штука. Я считал тебя своим другом. Эти часы ты мне вручил в качестве подарка, и я буду хранить их в память о нашей дружбе и совместной работе. Они для меня — историческая реликвия!

Начальник Главюжэнерго К. Н. Горский неоднократно просил меня:

— Ну, расскажи, как Федосюк подменил тебе часы?

— У меня нет к нему претензий! — повторял я.

В ответ на мои слова Горский только хохотал.

Чужая душа — потемки, и как порой ни стараются люди понять друг друга, им это редко удается. Спустя шесть лет судьба вновь свела меня с Федосюком. Работая заместителем министра энергетики и электрификации СССР, я должен был срочно найти кандидатуру на должность начальника Главвостокэнерго, ставшую вакантной после моего ухода на повышение. Обязанности начальника главка временно исполнял главный инженер Герман Федорович Кохомский. Петр Степанович Непорожний спросил по телефону мое мнение о кандидатуре Федосюка. Догадываясь, что Федосюк находится в его кабинете и слушает наш разговор, я ответил:

— Я очень хорошо знаю Александра Федоровича… Даже очень хорошо. И вы, Петр Степанович, знаете об этом не хуже меня.

— Конфронтации между вами не будет? — спросил министр.

Я решил не кривить душой.

— Мы с Федосюком проработали вместе более десяти лет. Дружили. Он был в моем подчинении, позже — я у него. Я знаю, он находится у вас и слушает наш разговор. Главное, чтобы он хотел работать и не думал о своей пенсии. Я согласен.

Свое мнение я изложил спокойно. А что я мог сказать? Люди холодного расчета, вопреки глубоко укоренившемуся ошибочному мнению, не добиваются в жизни и половины того успеха, который легко, как это кажется на первый взгляд, плывет в руки людям преданным, привязанным и верным. Просто не следует придавать чрезмерной важности — большей, чем они того заслуживают, — явлениям, происходящим не от злого умысла, а от недомыслия, от душевной недостаточности, от природного дефекта органа, отвечающего за совестливость.

На пенсию Федосюка отправлял уже новый министр энергетики и электрификации СССР Анатолий Иванович Майорец. И, наверное, не совсем справедливо, что история не любопытна к побежденным.

Может быть, это кому-то покажется странным, но я до сих пор сохраняю добрые товарищеские отношения и с Александром Федоровичем, и с его сыном. Федосюк потерял жену. Это горе подкосило его: сдало здоровье, пошатнулись силы. Он опустил руки, потерял интерес к жизни. Решая жилищные проблемы своей дочери, Александр Федорович сам остался без крыши над головой. Ко всем прочим тяготам прибавились материальные проблемы: пенсии не хватало. Он поделился со мной своими трудностями, и я помог ему устроиться на работу, посодействовал в получении квартиры. Когда Тамара об этом узнала, она произнесла одну короткую, но довольно многозначительную фразу: «Я тебя не понимаю».

А как я еще мог поступить? Александр Федорович — мой коллега, товарищ. С ним вместе прошли мы сквозь огонь, воду и медные трубы. У каждого из нас есть свои недостатки и слабости. Конечно, забыть предательство и хамство нелегко, но сжигать себя желанием мести тоже не следует.